Она подняла глаза и взглянула на него. Он смотрел ей в глаза. Он должен был посмотреть ей в глаза. А теперь пусть ударит из милости. Но удара не последовало. Мария молчала и продолжала стоять все в той же позе, словно окаменела.
Так и стояли они друг против друга.
— Чего ты хочешь? — холодно проговорила Мария, и только потому, что боялась молчания.
— Ничего! — сказал он и немного погодя добавил отрывисто, словно был пьян: — Я должен, понимаешь, должен был прийти. Вот так встать перед тобой… вот и все!
Он хотел было уйти.
— Подожди, — сказала она.
Он остановился. Шапка выскользнула у него из рук. Он наклонился за нею, потом сделал несколько шагов и сел на стул возле стола.
— Я не знаю. Я ничего не знаю, — сказал он и сам не понимал, почему он это говорит. Но, может, Мария его о чем-то спрашивала, а может, она только об этом подумала, а он ей ответил.
Возможно, он отвечал уже заранее на вопросы Марии, потому что на них все равно не сумеет как следует ответить. Шапка снова выскользнула у него из рук и упала на пол. Он наклонился вперед, но не поднял ее и сжал голову руками. Ондржей сидел так несколько минут и ни о чем не думал. Вдруг почувствовал, что рука Марии прикоснулась к его голове, а пальцы ее погрузились в его волосы.
Пришла весна. Она нагрянула как-то внезапно после долгой зимы. Зацвели деревья, щедро светило солнце, благоухал воздух, и река благоухала. Людвик Янеба шел по набережной и с тоской думал об Ольге. Снова все идет по-прежнему. Тотчас же после похорон матери Ольга словно отбросила от себя всю скорбь и печаль.
«Что было, то было, — говорила она. — Только настоящее реально. Прошлое не существует. И, возможно, не существует и будущее».
Без всяких сентиментальностей расставалась она со всем, что напоминало ей жизнь с матерью. Продала все, что было ей не нужно. В квартиру Марты Пруховой через две недели уже вселилась семья учителя Гаска, состоящая из пяти человек, раньше они жили в полуподвале. И Людвика оттолкнула она от себя. Он для нее был прошлым. Он не отваживался к ней приблизиться, не отваживался начать с нею искренний разговор. Ольга не замечала его, не смотрела на него, принимала решения, не считаясь с ним. Словно он никогда и не занимал никакого места в ее жизни.
— Послушайте, вы — безумец и идеалист, — сказал ему недавно Краммер, — ваша наивная девочка спит с этим пройдохой Смитом. У вас с нею что-нибудь получается? Или вы все еще в нее по уши влюблены?
— Все это несколько сложнее, — ответил растерянно Людвик. — У меня ничего с нею нет.
— Она не хочет, да?
— Да. Все перешло просто в дружбу.
— Тьфу ты! — вскричал Краммер. — Значит, дело у вас обстоит хуже, чем я думал! Бросьте ее, советую вам.
Насчет Смита Людвик догадывался, конечно, еще до того, как узнал от Краммера. Но у него недоставало сил признаться самому себе в этом. Не мог поверить, что Смит добился за несколько дней того, чего он, Людвик, тщетно добивался три года. Это значило бы — признать свое поражение. Точно так, как предсказывала Люция. Потерял Люцию, потерял Ольгу и, наконец, теряет самого себя. Он казался себе теперь таким одиноким, покинутым. Нет, ему не снести своего одиночества! Он привык всегда быть в окружении людей, но теперь вдруг люди оказались далекими, чужими, замкнутыми. Внешне ничего не изменилось, и внешне ничего особенного не произошло. Геврле оставил редакцию. На его место пришел молодой Заховал, никто не знал его, никто о нем до этого ничего не слышал, производил он впечатление человека доброжелательного, искреннего и приятного. Вот и все. Шебанек с первого апреля ушел на пенсию. Чермак просто перестал являться на работу, позже Людвик узнал, что его арестовали. В редакции вокруг Людвика сновали новые люди, большей частью молодые, энергичные, исполненные честолюбия и энтузиазма. Они скептически относились к Людвику. Это сломило его уверенность в себе. Он утратил интерес к работе, чиркал машинально отчеты и ставил в номер полученные статьи, почти не утруждая себя их чтением и правкой. Однажды, примерно с месяц назад, его вызвали в наборный цех. Каменик, вводя его в тесное помещение конторки, сказал:
— Тут из районного комитета пришли. Чего-то хотят от тебя.
За длинным столом возле окна сидели двое. Один из них был Ванек. Он поднял глаза и посмотрел на Людвика, как на совершенно чужого человека, затем тотчас же снова склонился над бумагами, лежащими на столе. Он был в рубашке с отложным воротничком, хотя было только начало марта и на улицах еще лежал снег. Второй, маленького роста, в больших очках, похож был на чиновника налогового ведомства.
— Почему вы решили вступить в партию, товарищ Янеба? — спросил его Ванек и на секунду поднял на него глаза.
Людвик старался перехватить его взгляд, но это ему не удалось.
— Ты знаешь обо мне все, — сказал Людвик. — Зачем же ты спрашиваешь?
— Но это хотят знать и другие, — ответил Ванек, кивком головы указывая на присутствующих. В большинстве это были люди из наборного цеха, кое-кто из администрации; из редакции там были новый шеф-редактор Заховал и Яноушек.
