— Что я такое? Твой любовник? Нет. А нас все считают любовниками. Ведь я тебя даже не обнял ни разу. Я твой друг? Где там! Ведь ты скучаешь со мной. Что я, что я для тебя? — выкрикнул он почти с отчаянием.
Ольга молчала, по лицу ее пробежала мучительная гримаса.
— Отвечай! — настаивал он.
— Не знаю… Оставь, Людвик.
Он снова подошел к ней; у него было такое чувство, что он должен ее встряхнуть, разбудить. Повернул к себе ее голову, поцеловал, она приняла его поцелуй с полным равнодушием. Лоб ее был холодный, губы — сухие, неласковые, бесстрастные.
— Прошу тебя, оставь, ведь сейчас придут люди, — сказала она и отвернулась, поправляя прическу.
— Давай жить иначе, Ольга!
— Как?
— Вместе. Проще, радостней, ну как-то, как-то не так сложно. Столько людей умеют так жить! Почему же мы не сумеем?
— А что значит «проще»?
И когда он не сразу ответил, Ольга добавила усталым голосом:
— Штопать носки, штопать жизнь?
Она горько рассмеялась. И в ту самую секунду, когда у него возникло желание, чтоб поскорее пришел конец этому бесплодному пребыванию с глазу на глаз с Ольгой, раздался звонок. И Ольге тоже явно стало легче. Она пошла отворить, Людвик услышал веселые восклицания на лестнице и искренний смех Ольги. Вот смеется же! Умеет смеяться.
Пришел Владимир.
Кржижановский вокзал в этот час был пуст. По путям ковылял с фонарем какой-то человек; холодный ветер заметал снегом все вокруг, наращивая у заборов сугробы и сравнивая с землей пороги домов. В зале ожидания, куда заглянула Мария, темном, и холодном, тоже не было ни души.
Вдали засвистел паровоз.
Мария вдруг безошибочно почувствовала, что именно этим поездом приедет Ондржей. Она не сомневалась в этом. Словно они заранее условились, что сегодня здесь встретятся.
Она ходила взад и вперед по перрону, и всякий раз, когда проходила мимо освещенной конторки дежурного по станции, она заглядывала внутрь, чтобы увидеть висевшие на стене часы. Такие же, только чуть побольше, часы висели в гостиной в Швигове. У них была стеклянная дверца, закрывающаяся на ключ, длиннющий позолоченный маятник, размеренно раскачивающийся из стороны в сторону, неторопливо, бесшумно.
Не хотелось ни о чем думать. Если бы она начала размышлять, возможно, убежала бы отсюда. Она здесь и все. А из приближающегося поезда выйдет Ондржей…
И как часы отбивали время, она знала. Гулкий, как у колокола, звук. В невзрачной конторке дежурного часы эти были совсем не к месту. Словно их откуда-то выкрали и повесили тут. Стрелки передвигались медленно, сейчас несколько минут девятого. Сколько еще раз придется ей пройти по перрону, прежде чем прибудет поезд… Теперь она посмотрит на часы, когда будет идти обратно. На это уйдет минута. Стрелка передвинулась на одно деление. Нет, надо ходить спокойнее, медленней и думать о чем-нибудь, не имеющем прямого отношения к Ондржею… Она подойдет к нему, остановит его, а что скажет — не знает. Знает только, что она должна тут быть.
Поезд снова дал о себе знать. Пересек не защищенное ничем шоссе возле самого города. Вышел дежурный, застегнул куртку, на путях появились еще двое мужчин, они что-то кричали друг другу. Мария скользнула в тень складских помещений и встала недалеко от двери, через которую должен был пройти Ондржей.
Вокзал вдруг залило светом, поезд подошел с веселым свистом, словно радуясь, что добрался в целости и сохранности и что долгий путь уже позади. Из вагона вышли двое мужчин. Один из них Ондржей. Нахлобучив поглубже шляпу, он перескочил через рельсы и почти бегом направился к выходу. Помахал приветственно дежурному. Мария загородила ему дорогу.
— Ты ждешь кого-то? — спросил он изумленно.
— Тебя, — сказала Мария.
Она преградила ему путь, будто собиралась задержать его, если б он захотел уйти. Смотрела ему в лицо. Из-под шляпы на его лоб упала прядь волос, он был небрит, и, когда улыбался, лицо его расплывалось.
— Что случилось? — спросил он, немного смущенный взглядом Марии.
Он сунул портфель под мышку и стал шарить в карманах, отыскивая сигареты и спички.
Мария покачала головой. Ничего не случилось.
— А почему не пришел Паздера? Почему он послал тебя? В такую погоду? — сказал он, словно вдруг понял, почему он встретил здесь Марию. — Все в порядке. Можем начинать, если здесь объявится Прухова.
— Она уже здесь, — сказала Мария. — Но я бы не пришла только из-за этого. Я пришла по личному делу, к твоему сведению. Мне надо с тобой поговорить.
Ей вдруг стало холодно.
— Пойдем, — сказала она.
Он недоумевал. Опустил воротник пальто, поглядел на Марию и зашагал вперед.
— Ой, скользко, — смеясь, воскликнула Мария и ухватилась за его рукав.
Он бросил сигарету, взял Марию под руку. Держал ее крепко; Марии стало удивительно хорошо, и, казалось, уже ни о чем не надо говорить.
— Что случилось? — спросил Ондржей.
Секунду она молчала, а потом сказала, улыбаясь:
— Даже не знаю. Допустим, мне было грустно и я взяла да и пришла…
Он остановился, посмотрел на нее и сказал с растерянной улыбкой:
— Я тебя в самом деле не понимаю. И не хотел бы снова понять тебя превратно.
— Ты прекрасно все понимаешь, — прошептала она.
