Налетел ветер, Ондржей стал так, чтоб заслонить Марию. Ей понадобился носовой платок, у нее не оказалось с собой.
— Ондржей, дай мне платок…
Он вытащил из кармана платок и протянул ей, платок был не совсем свежий.
— Я пришла к тебе… — повторила она, кладя платок ему в карман. — Знаешь, я хочу тебе что-то сказать, но не здесь. Где-нибудь в тепле…
— Пойдем к нам, — сказал он. — Я провожу тебя потом.
Он сказал «к нам». Боялся сказать «ко мне», чтоб не испугать ее. Марии вдруг стало смешно.
Когда дошли до перекрестка, Ондржей остановился.
— Не стоит идти через центр, — сказал он.
Идти через центр — это значило идти мимо дома Тонки. Ему казалось, что он не может идти с Марией и думать о Тонке. «Жду ребенка», — сказала она. Ондржею вдруг стало страшно. Нет, он какой-то чудной, если бы это не было глупо, он сказал бы, что им овладел какой-то безумный страх. Он шел с Марией под руку по обледенелым тропинкам городской окраины, мимо скотобойни, по направлению к электростанции. Летом здесь очень красиво. Тропинка вьется по лугу, мимо небольшого соснового леска, до самого мостика, переброшенного через речку. Сразу же за мостиком домик Махартов. Было темно, хоть глаз выколи, а ботики Марии скользили так, что она не могла сделать и шагу, не опираясь всем телом на Ондржея. Она поскользнулась. Его руки подхватили ее, она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его пальто. Вот так бы и остаться навсегда. Пусть бы ее обнимал, пусть бы прижимал. Она подняла к нему лицо — печальная и радостная, горькая и счастливая улыбка светилась на нем. Его лицо, крупное, широкое лицо приблизилось к ней, на спине она почувствовала тяжесть его портфеля, его губы были холодными.
— Пойдем, — прошептал он.
Он сунул ее руку в карман своего пальто и крепко сжал ее. «Что со мной происходит?» — повторял он про себя, но был не способен здраво рассуждать. «Тонка, Тонка, Тонка!» — кричало что-то в нем непрерывно.
Перейдя через мостик, он по двору провел Марию к пристройке. Она кое-что знала о его домашних делах. Знала, что Ондржей не живет со стариками, у него комната в заново пристроенной части домика. В темном коридорчике на нее пахнуло сыростью. Ондржей отворил дверь и включил свет. Мария дрожала от холода.
— Садись, сейчас будет тепло.
Он положил портфель у стены и как был, в пальто, опустился на колени возле печки и развел огонь. Мария, зябко кутаясь, осматривалась вокруг. Это была небольшая комната с одним окошком, которое Ондржей, как только в печке разгорелся огонь, завесил куском голубой полосатой ткани. У стены — низкая железная кровать, покрытая коричневым одеялом. Возле окна — стол, а на столе множество разных бумаг, газет, журналов и брошюр, которые к тому же еще пачками лежали на полу у стены и на полке, сколоченной из неоструганных досок. У двери — умывальник и кувшин с водой, возле умывальника — старенький диван.
В печке загудело, и вдруг приятно пахнуло жаром. Мария сняла пальто, которое Ондржей с какой-то торжественностью повесил на плечики в шкаф. Потом придвинул Марию прямо со стулом к печке.
— Прежде чем я вернусь, здесь будет жарко, — сказал он. — А ты от меня не убежишь, как тогда?
Она замотала головой и улыбнулась.
— Нет, просто не смогу. Я бы в этой темноте сразу же упала.
Ондржей вышел, И ее вдруг удивило, что она совершенно спокойна и вовсе ие встревожена тем, что оказалась наедине с Ондржеем.
Маленькая железная печка раскалилась, даже труба ее светилась и гудела. Мария взяла совок и подложила немного угля, потом закрыла дверку. Как раз в эту секунду вошел Ондржей, в руках у него была кружка с водой, сахарница, а под мышкой бутылка рому.
— Сейчас мы сварим грог. Чтоб согреться, — сказал он и рассмеялся. Но как-то не так, как обычно. Он смеялся озорно и радостно.
Ондржей поставил жестяную кружку с водой на печку, пододвинул стул и сел напротив Марии. Взял ее руки в свои.
— Ну, говори! — сказал он.
— А что еще я должна сказать, Ондржей? Я тебе уже все сказала, — ответила она и положила голову ему на плечо. Ей хотелось плакать. Вдруг ей стало жаль времени, которое ушло. — Два года… — начала было она, но так и не договорила.
— Два года и семь месяцев, — добавил Ондржей. — Это будет точно, Мария. Так долго я тебя ждал. И прежде…
Он снова умолк. Ждал? В том-то и дело, что не ждал!
— Что прежде? — спросила она.
— Нет, нет, ничего, — сказал он поспешно и погладил ее волосы.
— А может, это и хорошо, — прошептала Мария.
Она прижалась лбом к его плечу, и он не видел ее лица. Смотрел через ее голову на стену.
— Нет, не хорошо. Это, безусловно, не было хорошо, — сказал он печально.
