Не успел Бенедикт выпить пиво и проглотить сосиски с хреном, как появился управляющий Шейбал, и тотчас же следом за ним вошли еще двое; сперва он не узнал, кто эти господа, но потом догадался. Это были Фишар, адвокат, который выступал свидетелем на процессе Годуры, а дама в черном платье с белым ожерельем на шее — Прухова. Старика Прухи жена. Завод, значит, в цене, раз они примчались сюда. Доктор Фишар был невероятно любезен, просил Бенедикта извинить за то, что они заставили его ждать. Он только что вернулся из Брно, поезд пришел с опозданием. Бенедикт, конечно, извинил его — почему бы ему не извинить, он ведь никуда не торопится. Потом все трое сели рядом с Бенедиктом, поближе к печке, доктор потирал руки, наслаждался теплом — в поезде очень замерз, затем помолчали — читали меню, и все трое заказали шницель и картофельный салат.
— Что будете пить? — спросил доктор женщину.
— Бокал белого вина, пожалуйста, — сказала она.
Они ели, а говорил, собственно, один только доктор Фишар. Бранил погоду, возмущался обледенелыми дорогами: немыслимо вести машину, он вынужден был оставить ее в Брно и ехать сюда поездом. Бенедикт не сводил с них глаз.
Шницели были огромные, во всю тарелку, и красиво политы жиром. Черт возьми, деньги у них водятся! Надо бы и ему такой заказать. Но, ясное дело, Бенедикту и пары сосисок за глаза хватит. Раз так — ему самому надо заказать себе такой шницель, назло им. Нарочно, пусть видят, что и он не лыком шит, что деньги и у него водятся. Заказать, даже с наценкой. Он смотрел на дамочку, как она орудует ножом и вилкой, и вдруг на него напал страх, как бы действительно не соблазниться. Он заказал себе кружку пива. Когда ему принесли, управляющий как раз доел свой шницель; он подмигнул Бенедикту — я, дескать, старый демократ, — поднял кружку и выпил с ним: твое здоровье, мол! Доктор тоже кончил есть, только дамочка все еще ковырялась в своей тарелке, потом отодвинула ее, наклонилась к управляющему и Бенедикту и сказала:
— Надеюсь, друзья, что эта встреча будет для нас достаточно полезна.
Бенедикт понятия не имел, о чем идет речь. Он поглядел на Шейбала, но тот не улыбнулся, не кивнул, сидел с таким видом, словно это вовсе к нему не относится. Ладно, посмотрим, как вы себя покажете. Пусть выскажутся! И пусть не думают, что он за пару сосисок с хреном будет поддакивать им, как баран.
— Как вам известно, — заговорил доктор, — ситуация, так сказать, назрела. В ближайшие дни произойдут радикальные изменения.
Он повторил это потом еще несколько раз, только вместо «радикальные» говорил «кардинальные».
— Коммунисты со своим хозяйничаньем зашли в тупик, — продолжал он. — Теперь речь идет о том, чтоб предотвратить неизбежный крах. От заграничных рынков мы совершенно отрезаны. Национализация провалилась. Декреты необходимо
Шейбал время от времени кивал головой, но скорее только для того, чтоб доктор не подумал, что его никто не слушает. Бенедикт почуял — все эти громкие слова наводят тень на плетень. Предприятие должно окупаться — это вполне понятно. Но только, чтобы окупаться, оно должно располагать всем, что необходимо для производства. И если в его распоряжении все это есть, рабочий всегда заработает, и об этом им нечего беспокоиться. Но факт остается фактом — у них на заводе уже несколько раз случались простои. То нет каких-то материалов, потом вдруг выключат ток, один раз не доставят моторы, другой — листовое железо, лак, смазочное масло, ну и разное там… Короче говоря, безобразие. И если бы кто навел в этом порядок, то все было бы здорово. Но кто поручится, что порядок наведет именно этот доктор? Руки у него как у приходского священника. Он то разводит ими, то складывает их, то повертывает ладонями вверх и кладет на стол, то нервно барабанит пальцами. Его перстень с драгоценным камнем такой величины, что им можно разбить окно в костеле, наверняка стоит уйму денег.
И что ни слово — то все
