Старик Шейбал, похоже было, просто не знал, что и сказать на все это. Допил до дна свою кружку, только кадык шевелится. Бенедикт видел его, собственно, впервые вне завода; когда Шейбал приходил в цеха, он был всегда в сером плаще и в потертых брюках. Теперь на нем — разрази его гром! — черный костюм и белая рубашка, вырядился на эту пирушку.
У старика тоже был хорошо подвешен язык, и выражался он всегда очень интеллигентно. Бенедикт никогда не научится так говорить. А вот каждый из этих господ знал, как это делать. И дамочка тоже. Умеет по крайней мере, как говорится, элегантно ковырять в зубах. Один только Бенедикт мычит как телок.
Он, Шейбал, мол, прежде всего специалист. В политике не разбирается — специалист остается специалистом. На ответственных постах должны стоять люди, которые хорошо знают свое дело. Но сейчас, безусловно, это не так.
— Полагаю, что отсюда будут проистекать и все дальнейшие затруднения. Я хотел бы узнать, каковы намерения господина доктора. Не хотелось бы, разумеется, — обратился Шейбал к Бенедикту, — предпринимать что-либо за спиной других служащих и без согласия заводского совета.
— Сегодня все только и заняты политикой, — сказала дамочка.
Она перестала ковырять в зубах, вынула из сумочки зеркальце и, глядясь в него, оскалила зубы.
— Так вот каков смысл нашей встречи, — заговорил доктор и снова, как священник, развел руками. — Госпожа Прухова, — повернулся он к дамочке, которая в эту минуту прятала зеркальце в сумочку, — с нынешнего дня снова законная владелица завода, и она хочет получить от вас информацию о настроениях на заводе, прежде чем я приму дела в качестве ее поверенного, и главное, она хотела бы знать, как эта перемена будет всеми воспринята. Теперь уж есть подтверждение Верховного суда — вот, пожалуйста. Это делается совершенно, — он откашлялся, — законным порядком. К кому же мы должны обращаться, как не к управляющему предприятием и председателю заводского совета? Ведь это вполне естественно!
Он повернулся к Бенедикту и улыбнулся ему.
— Стоп! — сказал Бенедикт. — Я-то ведь никакой не председатель. Тут какая-то ошибка. Ведь я только заместитель председателя. А председатель у нас Махарт, Ондржей Махарт. Управляющий может подтвердить это.
Управляющий кивнул.
— Значит, я был неправильно информирован, — сказал Фишар. — А что, председатель коммунист?
— Конечно! — подтвердил Бенедикт.
Фишар огляделся вокруг, рассмеялся и сказал:
— В таком случае я с большей охотой буду вести переговоры с заместителем председателя.
«Предаешь интересы рабочих, — напустился на Бенедикта сегодня утром на заседании Паздера. — Твой отец из-за Пруховых повесился на балке, неужели ты это забыл?» Как бы не так! Бенедикт никаких интересов не предает. Все это, что ни говори, вышло по ошибке. Он ведь не знал, зачем идет сюда. Что же, разве Махарт не пошел бы, если б за ним управляющий послал, если б он сказал ему: приходи вечером в ресторан? Пошел бы, вполне понятно. И почему бы ему не пойти?
Да дело-то в том, что Махарта ведь они не пригласили, потому что они его не могут использовать. А его, Бенедикта, они думают, что смогут. За пару сосисок?! Нет, дудки! Не знаю почему, но этому докторишке я что-то не очень верю. А дамочке и подавно. И дело даже не в них самих; если хорошенько подумать, ведь они хотят только одного — вернуть себе завод. Это Бенедикт понять может. Ведь в характере человека заложено желать все больше и больше. Но им тоже нечего удивляться, ежели наши не захотят отдать завод. Это тоже, так сказать, в человеческом характере. Если человек привыкнет к мысли, будто что-то принадлежит ему, ему трудно с нею расстаться. И потом, люди на заводе теперь уже не могут представить себе, чтобы кто-то снова ими командовал. Как Пруха или Годура. Отца Бенедикта выбросили с завода в самые тяжелые дни. Отец повесился, а Годура, негодяй эдакий, по-прежнему разгуливает, беспечно помахивая своей тросточкой. И кто знает, может, именно этот франт доктор помог Годуре снова выплыть. А вот ему, честное слово, куда милее Шейбал, который сейчас не мычит не телится и прикидывается невинным младенцем. Этот все-таки обращается с людьми по-человечески. И ты можешь ему все сказать, если что тебе не по нраву. Но вот попробуй молвить что супротив этой дамочки! Никогда еще Бенедикту это не было так ясно, как сегодня. И, возможно, потому, что он видит сейчас их всех так близко. Потому что видит эту подержанную дамочку, которая ковыряет в зубах, этого докторишку, который заказывает шницеля. Но пусть они, черт побери, много не воображают о себе: у него тоже есть самолюбие, и он докажет им это, как только представится случай.
— Так к чему этот разговор? — сказал он. — Мы вам завод все равно вернуть не можем. Правда? — обратился он к Шейбалу и оскалил свои неровные, сточенные зубы.
Фишар деланно рассмеялся.
— Это само собой разумеется. Потому что он не ваш. Он наш. То есть госпожи Пруховой. По закону. Суд так решил, понимаешь?
