Он, Владимир, утратил теперь способность даже притворяться. Цепенеет от страха при мысли, что его кто-то сумеет разглядеть. А что, если кто-то узнает, что там, внутри у него — грязь, слякоть, мусор. Тогда он уже не сможет натягивать на себя маску исключительной личности, которая все видит, которая все знает. Он будет слоняться на этом скорбном карнавале без маски, порой ему кто-нибудь швырнет кусок, а он его либо покорно поднимет, либо не поднимет и взбунтуется — тьфу! Раз можно выбирать, то почему он надевает на себя именно маску мученика? Она больше идет этому паяцу Янебе. Маски, маски. Они повсюду в мире, как и в этой комнате.
— Что это сегодня с Владимиром? — спросил кто-то, склонившись над ним.
Маска! Маска, которую зовут Лина.
— Напился, как обычно! — ответила маска, которую зовут Ольга.
Он слышит ее и понимает. Ему хочется показать ей язык, наделать на ее бежевый ковер, сотворить что-нибудь такое…
«Геростратовская натура», — сказал о нем однажды этот грандиозный обманщик Фишар. Грандиозный! Он единственный обманщик, который носит маску грандиозного. А внутри — грязь, слякоть, мусор.
Янеба! Маска мечтателя, скромного человека, идеалиста, который стремится к познанию. При этом страдает комплексом неполноценности. Не способен думать ни о чем, кроме как о том, чтоб переспать с Ольгой. Сохнет, тоскуя, и боится этого. Грязь, слякоть, мусор. Люди, в сущности, не бывают ничем другим, кроме как обманщиками. Мелкими или крупными, но всегда обманщиками. Исключение составляют тупицы, скудоумные, «божьи коровки», волейболисты, — короче говоря, те, что здоровы. Янеба, возможно, не хочет быть обманщиком, но, чем больше он не хочет быть им, тем большим обманщиком он становится. Вот он сидит, все еще обалдевший от того, что Владимир швырнул в него бутылку. «Мог угодить в меня! Было бы несчастье!» — думает он. Что бы Янеба мог еще сделать в жизни, что бы он хотел сделать? Что бы он ни пытался сделать, он обязательно приплетет метафизику, любовь и дружбу. Только он дурак. Если бы у него была способность понимать людей, знал бы, что он, Владимир, тоже обманщик, но чуть получше. Не должен был бы пугаться, знал бы, что в него он этой бутылкой не угодит. Потому что на это он, Владимир, не способен. Потому что трус. Не ударил его просто из трусости, вернее, из страха перед последствиями. Не из-за Людвика, нет, избави боже! Владимир не сентиментален. А из-за последствий, которые могли бы сказаться на нем самом, на Владимире. А Янеба этих последствий просто не стоил. Если уж Владимир кого-нибудь ударит, это должно стоить того. Это должно быть ослепительно, как фейерверк или как взрыв в Хиросиме, как атомная бомба.
Он перебирал присутствовавших одного за другим. Ольга. Маска и обманщица. Она тоже еще, возможно, сопротивляется и тоже, чем больше сопротивляется, тем больше становится обманщицей.
«…но поразительно непрактичный. На нем виден каждый след», — говорит она и будет повторять это еще десятки раз на десятки ладов: «Боже, до чего красив этот ковер!»
Ковер как ковер. На человеческих душах тоже можно увидеть каждый след. И душа, возможно, прекрасная, но очень непрактичная вещь. К несчастью, а может быть, к счастью, еще не изобрели пылесоса для человеческих душ! И это забавно. Именно он, Владимир, запачкал ее душу гораздо больше, чем за минуту до этого ее ковер. В один прекрасный день она превратится в законченную циничную и холодную обманщицу. Она уже с щербинкой. А кто в этом виноват? Он, Владимир. В сорок пятом году это было. Тут, на этой тахте. Теперь там сидит Янеба, похожий на мокрую курицу. Возможно, что тогда она поддалась скорее собственному любопытству, чем Владимиру, но это, в конце концов, вовсе не меняет сути. Потом, понятно, все перешло в истерический припадок. Он не смел какое-то время показаться ей на глаза.
Через год Ольга встретилась с ним.
«Ты во мне что-то убил», — сказала она с трагическим видом.
«Иллюзии, моя милая, и ничего больше!» — ответил он.
«Ничего подобного я не хотела!»
Вот дура!
«Ничего подобного не может произойти, если женщина этого не хочет», — заметил он.
С минуту она молчала, а потом спросила:
«Послушай, и это все?»
Тогда это, конечно, показалось ей нестоящим делом. Для дебютанток это никогда не кажется стоящим делом. Что он мог ей тогда ответить?
«Иногда бывает и похуже!» — заметил он.
