Люцию, казалось, и это не вывело из равновесия. Она оставалась по-прежнему спокойной и сосредоточенной.
Людвик обвел глазами комнату. Лина сидела, закрыв рукой глаза; Кайда, наклонившись, что-то объяснял ей. Ольга не проявляла ни к чему интереса. Стояла лицом к окну и смотрела в темноту.
— Идиот, — сказал Ержабек.
— Будете продолжать? — спросила Люция.
— Для маленькой трагедии этого достаточно.
— Благодарю. Вы жалкий человечек, сохнущий от зависти…
— Превосходно! — воскликнул Владимир. — Игра в искренность начинается.
— Вы заурядная базарная сплетница, — сказала Люция; затем вполне обдуманно она подняла с пола один из его башмаков и ударила им Владимира по лицу.
Владимир вскрикнул, закрыл лицо руками и повалился на спинку кресла.
Люция отшвырнула башмак и, колотя ошеломленного Владимира кулаками по лицу, крикнула:
— Вот выражение моих самых искренних чувств к вам!
Она производила экзекуцию с таким хладнокровием, что никто из присутствующих не отважился вмешаться. У Владимира потекла из носа кровь.
— Не сходите с ума! — заорал он на Люцию.
Ольга, стоявшая у окна, опомнилась первой.
— Люция, — умоляюще сказала она и попыталась взять ее за руку.
— Осторожно, — ответила Люция. — Я испачкалась. Могу ли я умыться?
«Помалкивай! — сказал ему управляющий. — Помалкивай! Никому ни слова, Бенедикт». Смешно! Вечно молчи. Вечно один в квартире. И это называется квартира! Сырая, холодная, темная нора. Погреб. Через маленькое оконце. Бенедикт может только заглядывать женщинам под юбки. Зимой со стен течет вода, а летом смердит плесенью.
Он ненавидит те минуты, когда, побыв на людях, вынужден возвращаться к себе, к своему одиночеству. С момента, когда после окончания рабочего дня на заводе он обходил всех своих заказчиков — он «подхалтуривал» починкой электричества, водопровода, отопления, — с этого момента он остается один и не знает, куда девать свои руки, свое время, всего себя. Он ненавидит свое тело, он сам себе противен; ненавидит свою берлогу — когда он попадает в нее, в голове его вдруг начинают вертеться похотливые мысли, одолевать мучительная тоска; он ненавидит все, и эту впадину в слежавшемся тюфяке, ненавидит и этот образок — на него он вынужден глазеть с той самой минуты, как повалится на постель либо откроет утром глаза. Повесила его над дверью еще мама. Два ангела несут ленту, а на ленте написано: «Дай бог счастья!» Дай бог счастья!.. Дерьмо, а не счастье дал ему бог! Плюет он на Бенедикта.
Не включив света, не сняв пальто, он скорее упал, чем сел на край постели, и уставился в темноту. Потом привычным движением нащупал под тюфяком револьвер. Это его единственная забава. После работы уляжется, просунет руку под подушку и зажмет в ладони. Дал ему этот револьвер в сорок пятом году вояка Крейза.
Маленький револьвер с тремя патронами. Он легко умещался, в ладони Бенедикта. Словно крохотный гусенок. И в нем скрыто столько таинственного. В нем скрыта смерть. Бенедикт укладывался поудобнее, упирался ногами в спинку кровати, рассматривал оружие или же нацеливался им на образок над дверью и говорил:
— Застрелим господа бога. Может, тогда у меня будет больше счастья.
Забавляется с револьвером и представляет себе, как он выстрелит из него однажды — в кого же это он выстрелит? Может, в самого себя, может… иметь бы эту штучку в тот раз в кармане, достался бы этот выстрел Махарту. Столкнулся с ним в темноте у дома Чигаковых. Выходил, видно, прохвост как раз оттуда.
Махарт думает, что никто ничего не знает. Но Бенедикт знает все. С самого начала знал все. Мучился, изнывал, лежа на своей постели. Как только заберется под эту вонючую перину, сразу же видит Тонку — ее груди, бока, бедра. Нет, не снести ему этого. Пробовал он с Тонкой по-всякому.
«Ну, погляди, — сказал он ей однажды, — от Францека тебе никакого проку. Короче говоря, тебе необходимо то, что требуется каждой женщине. А мне это тоже необходимо. Вот те крест, я не так уж плохо зарабатываю. Хочешь десять, пятнадцать на блюдечке поднесу…»
«Да пропади ты пропадом, рыжий черт, — сказала она. — А обо мне не заботься!»
Как же! К чему заботиться! Махарт о ней уже позаботился. А Бенедикту — пара сосисок с хреном и пиво.
Его словно огнем жгло. Одиночество, тоска, непонятный страх, злоба сжигали душу Бенедикта. Как будто миллионы муравьев ползали по его телу. Что это на него нашло, откуда оно вдруг взялось? Только что сидел он в ресторане и злился на этого доктора Фишара, который складывал руки, как приходский поп, на эту дамочку, которая так элегантно ковыряла в зубах, а теперь он злится на всех. На себя, на Махарта, на Шейбала, на все и вся, и главное, на свою испоганенную жизнь. Почувствовал отвращение к самому себе. Казалось, он весь покрыт паршой.
«Помалкивай!» — сказал Шейбал.
А старик Паздера говорил: «Предаешь интересы рабочих!» Не забывай, мол, как кончил свою жизнь отец.
Это было после обеда. Паздера сидел тут на кровати, взывая к совести Бенедикта, запугивал.
«Твой отец был тоже слабовольный человек! Ты это знаешь, но он не пошел на предательство, а предпочел затянуть на шее веревку».
