Он возвращался медленно, погруженный в свои мысли. Иногда ему казалось, что Бенедикт ненавидит его. Началось это между ними сразу же после возвращения Ондржея. Тогда в городе заправлял вместе со своими подручными некий Крейза, он привлек к себе несколько человек, между ними был и Бенедикт. Они конфисковывали имущество, терроризировали город вздорными обращениями и «осуществляли справедливость». Надо было положить этому конец. Цафек, Коблига, Целестин, Паздера, Голечек — Ондржей уже не помнит всех, кто там еще был, — ворвались в ратушу. Крейза как раз «допрашивал» владелицу мясной лавки Шпатенкову. Чтоб Крейза не успел дотянуться до своего автомата, на него пришлось навалиться троим. Ондржей с Целестином кинулись на второго. У того было достаточно времени, чтоб выстрелить. Целестин был ранен в руку, ее пришлось ампутировать по локоть, и с тех пор он не может работать у станка. Потом выяснилось, что хотя Крейза в последний период войны партизанил, прежде он был унтер-офицером, короче говоря, был в таком чине, обладатели которого привыкли издеваться над людьми и не могли без этого жить. Его арестовали, Бенедикту сразу влетело тогда от Ондржея, прямо в ратуше, — его той же ночью посадили в кутузку, что на Черной улице. Утром его, правда, выпустили.
«Я думал, что так это и должно быть. Что это справедливо!» — оправдывался Бенедикт. Потом он хотел вступить в партию. Его не приняли. Ондржей был против, Паздера выступил «за». Возможно, что это было ошибкой. Оттолкнули его от себя. Бенедикта тотчас подцепили на свою удочку аптекарь и пекарь Минаржик.
«Рабочий Бенедикт принял правильное решение! — писал он в «Усвите». — Рабочие покидают ряды коммунистов и вступают в национально-социалистическую партию. Где правда?»
«Господа товарищи! — крикнул сегодня утром на собрании Бенедикт. — Так вы далеко заведете!»
Бенедикт сидел по-прежнему на стуле в той же позе. Пальто не снял, только шапку положил на стол.
— Давай-ка сними пальто. Тут тепло, — сказал ему Ондржей. — Так что же?
Он сел напротив Бенедикта и налил ему немного остывшего грогу.
— Да так! — сказал Бенедикт. — Вы вот живете теперь вместе. Так к чему же вам две квартиры?
— Значит, ты специально пришел, чтоб сказать мне это? — спросил Ондржей. — А ну, выкладывай, чего тебе надо!
Возможно, Бенедикт хотел сказать ему что-то другое. Возможно, что хотел он сказать это совсем иначе. Не умел он разговаривать с людьми. Сейчас он похож был на человека, который размахнулся, чтоб ударить, но кто-то сзади удержал его руку. А что он должен был сказать? Должен был взвыть, вопить о том, как его что-то погнало из дома и он не знает, что именно гнало его сюда? Что он похож на шелудивого пса, который просто хочет услышать человеческое слово?
— Приехала Прухова, — выпалил он вдруг.
— Мария мне уже сказала. Пришла специально для этого… — солгал Ондржей.
— И тот ее адвокат, что был на суде Годуры.
Ондржей кивнул.
Так о чем же речь? Ондржей все знает. Почему, собственно, он сюда притащился? Сперва речь шла о чем-то другом. Дело скорее касалось его, Бенедикта, чем Пруховой. И вовсе не касалось завода. Завод из камня. А вот Бенедикт не из камня.
— Считал, что ты об этом должен был бы знать. Как председатель.
Он поднялся.
Ондржею на секунду удалось заглянуть Бенедикту в глаза. Взгляд был как у невменяемого — затравленный, исполненный муки. Эти глаза словно о чем-то молили.
— Погоди, — вдруг решительно сказал Ондржей.
Бенедикт снова сел на стул…
— А теперь скажи, что, собственно, тебе надо? — продолжал Ондржей. — Зачем ты пришел?
Да он приказывает ему! В другой раз, возможно, Бенедикт пришел бы в ярость, но сейчас он почувствовал скорее благодарность за то, что может оставаться в тепле. Что ему надо? Бежать прочь от одиночества, бежать прочь из своей промозглой комнатушки, ему хочется к людям, К теплу. Только бы суметь все это сказать. Сказал бы и Махарту, если бы умел. Все бы ему сказал. Что он может сойти с ума от всего этого. Что он хотел убить его, хотел убить себя, Тонку, всех хотел перестрелять.
— Я разозлился, — вырвалось вдруг у него, и он торопливо выпил грог.
— На меня, что ли? — спросил Ондржей.
Бенедикт сперва молча кивнул, глядя упорно куда-то под стол, а затем проговорил:
— На тебя, на себя, на всех. На все. Каждый от меня воротит морду. Бенедикт — тряпка, это всем известно. Бенедиктом можешь утереться… Бенедикт — рыжий, ничего ему не надо, для него все сойдет. Даже грязная дыра, из которой он не может вылезть всю жизнь…
Он говорил с трудом, отрывисто выплевывая слова, сидел скрючившись, голос у него срывался, произнося каждое слово, он ударял себя рукой по колену — этим движением словно помогал себе говорить.
— Что с тобой, Йозеф? — удивленно воскликнул Ондржей и наклонился к нему, словно желая заглянуть ему в лицо.
