— Всю жизнь! — взвизгнул вдруг Бенедикт и комично шмыгнул носом, совсем как маленький ребенок. — Сперва измывались отец с матерью, из-за того что я рыжий и никудышный… Ни на что не пригоден, никому не нужен. Что живу как собака, этого вы не видели! Что, как нищий — корки хлеба, жду я доброго слова.
— Но ведь ты пошел к ним. За добрым словом, — сказал Ондржей резче, чем хотел.
— Ага! — кивнул безучастно Бенедикт. — Вы же от меня отказались. Так я пошел к ним. Я, как мальчишка, должен был попрошайничать. Думал, что теперь уже побираться не буду. Да только иногда легче выпрашивать кусок хлеба, чем доброе слово!
Бенедикт выпил немного грогу и замолчал. Он часто дышал, одна рука его была засунута в карман пальто.
— А ты что ж думаешь! — сказал с какой-то поспешностью Ондржей. — С нами ведь тоже никто не нянчится. Никто тебе ничего даром не даст… Все…
— Не хочу ничего получать даром! — вспылил Бенедикт. — Но не хочу, чтоб и меня обкрадывали.
— Да кто тебя обкрадывает?! — вскричал Ондржей.
Он понял вдруг, что до сих пор замечал Бенедикта только тогда, когда тот вынуждал его к этому. Когда заводил на собрании глупые разговоры, когда из упрямства протестовал против всего, что предлагали Ондржей или Паздера. Тогда он заставлял обращать на себя внимание. Обычно же, в повседневной жизни, во всей ее суматохе Ондржей о нем и не вспоминал, был к нему совершенно равнодушен. А когда-то они вместе учились в школе. Но этого как будто бы и не было вовсе. Правда, и тогда он держался в стороне, словно стараясь отделиться от остальных ребят. Ах, черт! Как мог он вырасти иным?
— Все! И ты, Махарт! — гудел Бенедикт. Он сидел с застывшим взглядом, не шевелясь.
— Что я у тебя украл? — не понимал Ондржей. — Скажи…
— Посадил под арест. Смотрел на меня, как на бесчестного негодяя! Отнял у меня… — Он осекся, будто боялся произнести следующее слово.
— Что? Говори же! Что я у тебя отнял?
Едва только Ондржей задал этот вопрос, как ему сразу стал известен ответ на него. Он не мог бы объяснить, как и почему это пришло ему в голову. Вспомнил только, что, уходя как-то от Тонки, он наткнулся возле ее дома на Бенедикта. Тот внезапно вырос перед ним, отделился от стены, возможно, что он там его караулил, определенно караулил — тогда он об этом не подумал. Считал — хотел так считать, — что это случайность. Ему стало неприятно, он тогда разозлился на Бенедикта, но не больше. У Бенедикта за спиной болталась большая кожаная сумка, с нею он обычно слонялся по городу в поисках «халтуры». «Бенедикт всегда где-нибудь что-нибудь чинит», — сказал он себе тогда. Но теперь он знал, что Бенедикт тогда там караулил его. Да, его. Ондржея.
Они долго молчали. Ондржей расхаживал по комнате, а Бенедикт сидел неподвижно на стуле. Казалось, он уснул.
— Иногда человек не в состоянии ничего с собой поделать, Йозеф, — сказал Ондржей. — Когда я вернулся из концлагеря, я тоже… — он запнулся, но немного погодя продолжил: — Короче говоря, мне тоже нужна была женщина. А с той, которую я так желал, которую любил, ничего не получалось. Вот так-то!
— С Рознеровой! — сказал Бенедикт.
— Да! — ответил Ондржей и покорно сел. — Знай хоть теперь все. И не думай, что я тебе что-то назло делаю! Я Тонки не добивался. Человек в таких делах часто сам не знает, как это у него получается. Я против тебя ничего не имею. Одно только плохо — что ты связался с аптекарем и с Минаржиком.
— Я с ними не имею ничего общего! — буркнул Бенедикт.
— Конечно, не имеешь. Так почему ты им служишь…
— Вот, смотри! — сказал Бенедикт и сунул руку в нагрудный карман. Вытащил оттуда черный кожаный бумажник, поискал в нем что-то. — Вот, смотри! — повторил он. Он держал в руке членский билет национально-социалистической партии. — Пусть все видят!
Он разорвал билет и швырнул его на стол.
— Ты что при мне хорохоришься! Ты при них это сделай! — Он пригляделся к Бенедикту. Тот дрожал всем телом. — Что с тобой? — спросил он удивленно.
— Ничего. Холодно только…
— Что ты, приятель, ведь здесь так жарко. Снимай-ка свое пальто. Тебя, верно, знобит?
— Наверно! — кивнул Бенедикт. — Я пойду. Но я боюсь!
— Чего?
— Я, может, Махарт, хотел тебя убить сегодня. Тебя, себя и ее тоже. Возможно, сам не знаю. Знаю только, что не мог больше там выдержать. Я больше там не могу жить. Я сойду с ума. Я что-нибудь сотворю.
— Тебя лихорадит, — сказал Ондржей, подходя к нему и протягивая руку, чтоб пощупать лоб.
Бенедикт весь трясся. Он уже не мог ни превозмочь лихорадочной дрожи, ни скрыть ее.
— Никуда ты не пойдешь. Ляжешь тут! — решил вдруг Ондржей.
— Я хотел убить тебя, Махарт, — продолжал Бенедикт. — Возможно, что я хотел убить только себя. Вот этой штуковиной. Возьми, спрячь, забрось куда-нибудь подальше. Я боюсь его! — Он швырнул на стол револьвер.
— Ты совсем ополоумел, Йозеф! — испуганно вскрикнул Ондржей.
— Да, наверное! — кивнул головой Бенедикт, закрыл обеими руками лицо и надрывно зарыдал. Всхлипывания и лихорадка сотрясали его нескладное тощее тело.
— Забери это! — выкрикивал он. — Убери его!
Ондржей взял револьвер, открыл стенной шкаф и спрятал его там.
