«Такой радости я вам не доставлю! — сказал Бенедикт. — Махарт, конечно, был бы очень рад увидеть меня в петле. Только этому не бывать!»
«Не болтай чепухи, — прикрикнул на него Паздера. — Отец твой верил, что ты отомстишь тем,
«Это вы, дяденька, расскажите кому другому, — ответил Бенедикт. — Набросил себе петлю на шею он сам. Дома жрать было нечего, а он еще и нахлестался».
«А почему в доме нечего было жрать, а почему он напился — этого ты никогда у себя не спрашивал, лошак ты безмозглый!»
Отцу веревка, а ему, Бенедикту, — пуля. У них это семейное, станут говорить. Револьвер лежал на ладони, Бенедикт его взвесил — как раз приходится по руке. Что ему эта жизнь, пустая, никчемная, к чему эта беспомощность, это отчаяние? Выползают они, как змеи и скорпионы из всех щелей. Грызут его изнутри, жгут душу, как раскаленная кочерга, Иисус-Мария, люди, помогите мне, не то начну стрелять, всех вас перестреляю, себя застрелю; видите, достаточно мне подняться и нажать курок. «Помалкивай!» — сказал управляющий, но Бенедикту хочется кричать: «Помогите мне, боюсь самого себя, не ручаюсь за себя, что сотворю, видите, я уже встал и я… — нет, нет!» Он сунул револьвер в пальто и выбежал на улицу. Ветер намел сугробы на мостовой, яростно обрушивался откуда-то с неба; тихо, всюду тихо, только торопливые шаги Бенедикта слышатся на улице.
Он идет, а куда — не знает, время от времени засовывает в карман руку, нащупывает револьвер; Бенедикт идет, ветер наваливается на него, а он отбивается и все идет вперед, сгорбившись, скрючившись, пряча голову в воротник пальто.
Иуда Искариотский!
Мостик через ручей обледенел. Холодные перила вернули его к действительности. Куда он идет? И почему сюда идет? Не знает, но чувствует, что должен идти.
«Почему я сюда иду?» — спросил он себя еще раз, когда очутился на темном дворике Махартов; ноги его разъезжались на обледеневших камнях, впереди сквозь щель в окне пробивалась полоска света, и когда Бенедикт временами вглядывался в нее, то ничего уже не видел вокруг. И голова кружилась. Он прислонился к стене и крикнул… Вернее, что-то в нем самом крикнуло: — Махарт!
— Черт, вот так погодка! — сказал он, ухватившись за Махарта.
Когда же он вошел в освещенную теплую комнату и увидел, что на стуле у печки сидит Мария Рознерова, он почему-то испугался и попятился назад, словно хотел уйти.
— Ах, вот как, тогда пардон! — сказал он и растерянно оглянулся.
Но уходить ему не хотелось. Тепло, свет и близость людей словно сковали его волю. Приятная слабость и удивительное спокойствие вдруг разлилось по его телу.
— Что тебе нужно? — спросил довольно недружелюбно Махарт.
Сказать, что он не знает? Бенедикт молчал. Мария удивленно смотрела на него, потом вдруг встала.
— Ондржей, мне пора идти. Взгляни-ка, который час?
На маленьком будильнике, стоящем на шкафу, было половина двенадцатого.
— Ну, выкладывай, что тебе надо, — сказал холодно и нетерпеливо Махарт.
Иисус-Мария, что же ему надо? Что, действительно, ему надо? Почему он сюда шел? Нащупал в кармане револьвер. Не для этого все же он шел. Ему уже не хочется стрелять. Ему тут хорошо. Пусть его хоть на немного оставят здесь. Ему так хочется сесть.
— Ондржей, я пойду! — сказала Мария Рознерова и посмотрела со страхом на Бенедикта, все еще стоявшего на середине комнаты.
Сгорбленный, воротник черного пальто поднят, на голове — шапка, взгляд уткнулся в одну точку, куда-то под стол.
— Я провожу тебя хоть до ворот, — сказал Ондржей. Потом, словно решившись на что-то, пододвинул стул и посадил на него Бенедикта. — Не стой как столб. Садись, недотепа, я сейчас вернусь.
Он бережно провел Марию по скользким каменным плитам и подошел к мостику.
— Что ему надо? Он какой-то странный, — сказала Мария.
— Не знаю! — ответил Ондржей.
Они осторожно перешли через мостик.
— Он не хотел говорить при мне. Возвращайся. Он какой-то несчастный…
— Несчастный, — повторил иронически Ондржей и чуть было по привычке не отпустил в адрес Бенедикта пару ругательств.
Ему хотелось перечислить ей все его отвратительные поступки, его мелкие предательства. Но осекся. Вспомнил бог знает почему о письме Оссендорфа, которое лежало у него в кармане, вспомнил вдруг Тонку. Ондржей остановился и обнял Марию. Она погладила его по лицу. Прошептала:
— Иди же!
