— Да, припоминаю, — сказал Фишар в меланхолической усмешкой.
— А вы этого, как я вижу, на мою и свою беду, не сделали.
— Но, позвольте, у меня есть принципы, есть совесть, — воскликнул с негодованием Фишар.
— Да полно вам, доктор, ничего подобного у вас давно уже нет, Вам просто не хватает предусмотрительности и мужества.
— Я вижу, вы не отучились говорить дерзости.
— А вы не научились действовать с размахом, хотя я и старался научить вас этому. Вы могли бы подумать о том, что я не стану бросать слов на ветер. Это был скорее приказ, доктор. Да, приказ! Вы совершенно забыли, что обязаны нам.
— Кому? Гестапо?
Шмидтке засмеялся.
— Тем, кто вас вызволил из тюрьмы и кто вас может когда угодно туда упрятать. Ведь ваше прошлое известно и доказательства всегда под рукой. Будьте уверены, доктор. Но вернемся к делу.
— Разумеется, — согласился Фишар, — я не отказываюсь доставлять вам какую-либо информацию. Но только перестаньте угрожать мне, Смит. Ситуация сейчас несколько иная, чем была.
— И чем будет, — добавил Шмидтке.
— Спрашивайте. Что вас интересует?
— Я лично предпочитаю самопроизвольные словоизлияния. Главное для меня то, что скрыто, как говорится, на дне вашей души, ваши тайные думы, то, в чем вы сами себе не хотите признаться! Как на исповеди, доктор, И никакого притворства, это было бы нехорошо между друзьями.
— Так вот, — начал доктор Фишар без колебаний и без сомнений. — Признаюсь, что у меня возникали некоторые опасения, особенно в последнее время.
— Какие?
— Я боюсь, что коммунисты сильнее, чем предполагаем мы и чем думают те, которые стоят по главе политических партий. Я просто не вижу такой личности, за которой бы пошел народ. Бенеш…
— Я с вами согласен, — перебил его Шмидтке. — У нас тоже, пожалуй, слишком полагаются на него. Ну, а что же дальше?
— Мы просто недооцениваем коммунистов. Мы убедили себя или нас уговорили, что за ними никто не идет, а если идут, то по принуждению. Я не уверен в этом. Но даже если это так, то отсюда вовсе не следует, что народ идет за нами.
— Любопытная теория, доктор. Видно, что вы в последнее время много размышляли.
— Вчера неожиданно получил подтверждение моих мыслей на практике, — задумчиво сказал доктор Фишар и пересел к письменному столу, потому что ему вдруг показалось, что он сидит слишком близко к Шмидтке и что ему мало места. — Верховный суд — и, я должен заметить, в совершенно законном порядке — присудил госпоже Пруховой…
— Ах господи! — весело воскликнул Шмидтке. — Как поживает наша приятельница?
— Ну, заботы и годы никого не красят, — сухо ответил Фишар. — Так вот, Верховный суд постановил вернуть ей завод в Кржижанове, национализированный в результате неправильного истолкования декрета тысяча девятьсот сорок пятого года. Теоретически и юридически все в порядке. Но практически она, безусловно, не получит ничего.
— Как же так?
— Ее просто не пустили на завод.
— Кто?
— Рабочие.
— Как, рабочие? Вы хотите сказать — коммунисты.
— Вот тут-то мы и столкнулись с загадкой, Смит. На заводе далеко не все коммунисты, не больше тридцати процентов рабочих — члены компартии. Остальные — состоят в других политических партиях или большей частью беспартийные. Но в забастовке участвовали все, и все протестовали против возвращения завода прежней владелице. Я боюсь, что в случае необходимости они взялись бы и за оружие.
— Какая же тут загадка, доктор? Не усложняйте все сверх меры. Обычный красный террор. Я люблю выражать свои мысли общепринятыми терминами, — сказал Шмидтке.
— Что ж, возможно, — неуверенно, пожав плечами, сказал Фишар. — Так, вероятно, можно было бы написать в газетах. Но я боюсь, что это было бы неправдой. Во всяком случае, полуправдой.
— Террор остается террором, — поспешно возразил Шмидтке. — Я бы советовал вам поменьше размышлять и называть вещи их именами.
— Я думал, вы хотите понять, что происходит, — холодно ответил Фишар. — Поэтому я старался вам объяснить.
Шмидтке понял, что переборщил.
— Вы не должны на меня обижаться, доктор. Обиды нас ни к чему не приведут. Вы вправе со мной говорить так же, как я с вами. Я только боюсь, как бы вы не запутались в дебрях психологии и не стали расценивать события слишком эмоционально. Так легко поддаться панике.
— Тогда объясните мне, почему там, на заводе, они все заодно? Добровольно. Я позволю себе утверждать, что добровольно. Разговорами о терроре мы скрывали истинное положение вещей.
