Он потянулся ко мне своими слюнявыми губами. Я отдёрнулась и плюнула ему в лицо:
– Козёл ты паршивый, а не офицер полевой жандармерии! Ты способен лишь на то, чтобы насиловать женщин, предварительно избив до потери сознания! Если ты такой герой, тогда отправляйся со своими фрицами в лес, покажи своё мужество перед нашими партизанами!
Фашист замахнулся, чтобы ударить меня по щеке, но я успела увернуться. И, не удержавшись на ногах, он поскользнулся, размахивая руками, упал мне под ноги. Я смеялась ему в лицо. Он вскочил, потянулся ко мне, чтобы повалить меня на землю, пинать, но передумал. Его осенила другая мысль. Встал, приблизив лицо ко мне, злобно и мстительно улыбнулся:
– Ну что, красавица, я не думал, что ты так глупа. Как русские говорят, «вольному воля, а грешному ад…». Готовься отправиться в солдатскую казарму… Гельмут! – крикнул он одному из автоматчиков, стоявшему на часах во дворе. – Запри эту партизанку с щенком в спальне. А её старуху закинь в подвал. Жди дальнейших указаний!
Фриц вскинул руку в приветствии:
– Хайль Гитлер!
– Хайль! – в ответ вскинул руку офицер, выходя наружу.
В это время к нему прибежал посыльный из штаба полевой жандармерии и что-то передал на ухо. У капитана нервно задёргался правый глаз. Писклявым голосом он заорал:
– Полицай! Отставить приказ! Партизанке немедленно подать пальто! Одеть и её щенка! Вытолкать на улицу старуху! Пусть полицай отведёт её в штаб, к начальнику. Быстро, быстро! Эй, скоты, – закричал он на полицаев, – помогите партизанке спешно одеться!
Полицаи собрали из шкафа в покрывало мои платья, детскую одежду, ползунки, принесли и бросили мне под ноги.
Я попросила:
– Хочу переодеться, пусть все удалятся из комнаты!
Полицаи ушли, а офицер отвернулся. Я натянула на себя платье, надела пальто. Голову обвязала платком. Обулась в валенки. Одела и сына. Дала ему грудь. Он успокоился.
В хату вошли полицаи.
– Теперь, женщина, – сказал насильник, не поворачиваясь ко мне, – марш в жандармерию, в распоряжение майора Дитриха! Раз-два! – и сам последовал за нами.
С избитой матерью, еле волочащей ноги, плачущим ребёнком на руках я шла по улице под конвоем офицера полевой жандармерии, полицаев на глазах у изумлённых соседей. Жизнь – она переменчивая штука. Вчера я блистала перед немецкими офицерами. Многие из них считали за честь поцеловать мою руку. А сегодня, изнасилованную чахоточным фашистом, втоптанную в грязь, с шестимесячным ребёнком и старой матерью, меня вели на суд шефа полевой жандармерии.
Моя мать с повреждённой ногой не могла идти. Она со стоном падала, полицаи поднимали её, ударами прикладов гнали вперёд. Наши соседи, хуторяне поражённо выглядывали из-за заборов. Ведь они считали меня немецкой подстилкой. А тут ведут в штаб под конвоем полицаев.
Голова моя усиленно работала, анализируя, кто из моего окружения мог выдать меня. Это не мой баянист, не певица. Каким образом фашистам стало известно, что я являюсь связной между партизанами и Центром?
По пути в штаб полевой жандармерии мою мать отвели в карцер. Меня завели в кабинет шефа. Полицай с моим ребёнком остался в приёмной.
Мой насильник, подойдя строевым шагом, отдал честь шефу полевой жандармерии. Шеф, как и его подчинённый, тоже носил круглые очки, из-за которых злобно выглядывали мутные, как немытое стекло, глаза. Мой мучитель, поглядывая на меня, докладывал шефу. Тот сначала не обращал на меня особого внимания. Наверно, плохо видел. Он подошёл ко мне вплотную, чуть не коснувшись лицом моего лица. Я подумала, что он меня ударит, но он неожиданно улыбнулся. Покрутил меня перед собой. Пристально заглянул в глаза. Приказал полицаю снять с меня пальто, валенки. Он был поражён моей красотой: глазами, губами, волосами, стройностью тела. Ганса, моего насильника, перестал замечать, слушать. Всё восхищался, восклицал:
– Гут! Гут!.. Очень колошо! Великолепно! Я барон!.. Майор Дитрих… Я прошёл всю Европу: Францию, Польшу, Прибалтику, но такой красивой леди нигде не встречал. Даже во Франции не встречал женщину такой красоты, с таким выразительным лицом, сногсшибательной фигурой. Как такая лапочка могла стать партизанкой? Как? Я спрашиваю! – Ходил вокруг меня.
Ганс, следуя за ним, качал головой:
– Не могу знать, господин майор… Русские все какие-то непонятные…
– Ты офицер полевой жандармерии и обязан всё знать, всё мне докладывать!
– Есть всё знать, всё докладывать, господин майор!
Начальник отпустил офицеров. У дверей снаружи оставил двух автоматчиков.
Майор Дитрих прошёлся ладонью по узкому невзрачному лицу. Носовым платком протёр очки. Ещё раз осмотрел меня. Моё лицо было в кровоподтёках, болел бок, по которому получала от Ганса удары ногой, болел низ живота. Майор, трогая моё ушибленное лицо, всё качал головой:
– Нехорошо избивать такую красу… нехорошо… Это всё Ганс… Я его арестую! Я его на передовую отправлю…
