Он не заикнулся о том, что мой муж-партизан пойман агентами полевой жандармерии. Не стал упоминать, что я являюсь советской разведчицей. Он сбивал меня с толку. Начал делать мне странные намёки, не подобающие начальнику тайной полиции. Если подпишу документ о сотрудничестве с немецкими властями, об этом тут же станет известно Центру. Тогда конец всем: мужу, мне, матери, ребёнку. Если откажусь, начнёт на меня давить, шантажируя матерью, ребёнком, мужем. Он мог что угодно сотворить с моим сыном, как это фашисты делали с десятками тысяч советских детей. Если не прикажет убить, то отправит на опыты в одну из нацистских лабораторий, действующих в Харькове, по перекачке детской крови, изъятию детских внутренних органов. Тревожилось моё сердце, мурашки пробегали по спине. Но я была обязана сдерживать себя, остерегаться категоричных высказываний, опрометчивых шагов. Потупив взгляд, застенчиво промолчала, что ему понравилось.
Шеф полевой жандармерии, приблизившись ко мне, стал изучать меня взглядом. Не стесняясь, вожделенно заглядывал в мои глаза, разглядывал выпуклости моих грудей, любовался линиями талии, бёдер… Приподнял с моего плеча прядь волос, понюхал, жмуря глаза. Создавалось впечатление, что он с начала войны не вступал в близкие отношения ни с одной приличной женщиной.
Я хаотично размышляла: «Как мне быть, если он распустит руки? Попытаться его остановить, попросить, чтобы он как барон вёл себя подобающе? А если разозлится? Начнёт шантажировать меня сыном, матерью?»
Неожиданно меня осенила мысль: «Раз шеф немецкой полевой жандармерии увлёкся мной, нельзя ли воспользоваться своей властью над ним? Если войду в его доверие, тогда он не станет настаивать на подписании бумаг. Войдя в его доверие, можно выкачивать из него и его окружения максимум информации для Центра! А если согласиться на его условия… и вернуться в кафе? Тогда офицеры рейха, понимая, кем я являюсь, станут больше доверять мне. И я буду располагать большей информацией, передавая её своим! То же самое мне посоветовали бы и старшие товарищи, которые держат со мной связь. Почему бы не воспользоваться подвернувшейся под руку возможностью?»
Я барону прямо не ответила, но пустила в ход некоторые женские хитрости, какими обычно молодые женщины манипулируют влюблёнными в них мужчинами.
Вежливо дала понять барону, что не отвергаю его ухаживаний за мной. Но чтобы привыкнуть к нему, освоиться в незнакомой обстановке, попросила дать мне время. Барон был удовлетворён моим ответом. Встал с дивана, скрепя хромом сапог, задумчиво прошёлся по комнате. Овчарка следила за каждым его шагом, готовая в любую секунду последовать за своим хозяином. Барон остановился у окна, постоял спиной ко мне и предложил:
– Хорошо, фрау Зара, живите, наслаждайтесь, любите своего сына. – После короткой паузы продолжил: – Привыкайте к новым условиям, новой обстановке. К вашим услугам предоставлены мои покои, всё, что в них находится. Дождусь того дня, когда скажете, что готовы меня принимать…
Он подошёл к серванту, достал из него плитки шоколада, бутылку армянского коньяка и рюмочки. Разлил коньяк. Пригласил меня к столу. Я вежливо отклонила его приглашение:
– Спасибо, господин барон, – глазами указала на спящего в детской кровати сына, – мне спиртное нельзя… Я его кормлю грудью. – Чуть подумав, добавила: – Но я могу посидеть с вами.
Барон утвердительно кивнул головой. Я присела рядом. Он поднял рюмку. Я пожелала ему удачи. Он одну за другой проглотил три рюмки коньяка. По тому, как он себя вёл, по цепким глазам определила, что умеет себя контролировать. Поняла, что любит армянский коньяк.
Майор Дитрих встал, прошёлся по комнате, подошёл к кроватке со спящим ребёнком, долго на него смотрел. Взгляд его потеплел, морщинки на лице разгладились. Глядя на моего сына, видимо, воскрешал в памяти какие-то свои, дорогие сердцу воспоминания. Развернулся на каблуках, пошёл на меня. Прошипел змеёй, почти касаясь лицом моего лица:
– Фрау Зара, советую не играть со мной! Как у вас говорят, не водите меня за нос! Вы, насколько я понимаю, умная женщина. Прошу, ведите себя благоразумно. Вы находитесь не в кафе, не на сцене. Говорю прямо, роль актрисы вам не подходит. Вы подумали, что я мягкотелый тюфяк, запавший на советскую пленницу?! – Колючие глаза впились в моё лицо. – Почему не спрашиваете, где находится ваш муж? Из личных симпатий к вам я отвечу. Ваш муж, командир партизанского отряда, находится в наших казематах. Он давно попал в поле зрения тайной жандармерии. Его задержали, арестовали мои агенты. Не забудьте, я являюсь шефом полевой жандармерии. На меня работают десятки лучших офицеров, агенты, полицаи, дознаватели, ваши предатели… На немецкую полевую жандармерию работает много украинских националистов, которые ненавидят советскую власть. Предупреждаю, я один из лучших офицеров вермахта. И советую вести себя со мной весьма учтиво! Если желаете, чтобы с вашим ребёнком и матерью ничего не случилось, не играйте несвойственную вам роль! Как я понял, вы души не чаете в своём сынишке!
