– Прошу вас, господин барон, не делайте этого! Не берите грех на душу! Ведь он совсем малыш, он ничего не понимает! – стала на немецком языке умолять майора.
– Это только начало ваших трудностей, фрау Зара! По закону вас отправят в концлагерь. Там вас ожидают каждодневные допросы, истязания, ругань, мат. Еда – параша. Не обманывайтесь, вы очень привлекательны и сексуальны. Каждый день любая собака захочет иметь вас. Вы не оставляете мне иного выбора, – ехидно усмехнулся майор. – Смотрю, вы прекрасно говорите на моём языке. Даже слышится баварский акцент.
– В нашей школе учительницей немецкого языка работала обрусевшая немка из Баварии.
– Так что же собираемся делать, фрау Зара? – обратился он по-русски.
В это время мой сынишка проснулся и заплакал. Я побежала к сыну, склонилась над кроватью, чтобы взять его на руки, успокоить. Но барон последовал за мной, оттолкнул меня от детской кроватки. Поднял ребёнка на руки. Я, глядя ему в глаза, согласно закивала… И заплакала. Он передал ребёнка мне, развернулся и вышел.
Я обняла ревущего сына, осыпая его личико и ручки поцелуями. Сама тоже не удержалась, плакала вместе с сынишкой. Плакал сын, плакала я, качая его на руках. Вскоре он уснул. Уложила его в кроватку. Вернулась в зал.
Барон находился в гостиной, возле обеденного стола. Он, пьяный в стельку, вдруг на моих глазах начал трезветь. Автоматчикам приказал удалиться. С ними отправил и овчарку. Как только вышли солдаты, он развернулся и запальчиво заговорил:
– Фрау Зара, милая, не тяните резину… Я давно не бывал с дамой… со светской дамой… с которой можно просто посидеть, поговорить по душам, послушать музыку. Затем обнять, поцеловать… Эта проклятая война всех разъединила, рассадила по национальным квартирам. Здесь встречаешь лишь одних женщин в форме, прожжённых, с сигаретами в зубах, потерявших счёт бесконечным попойкам с кем попало, потасканных, бездушных, безликих… Каковой, как вы заметили, является и наша врач. Вы засияли лучом солнца в этом мрачном царстве тьмы. Вы сохранили себя, свою душу, Бога в сердце. Мне кажется, на вас похожи многие советские женщины. Даже находясь под германским сапогом, забитые, доведённые до отчаяния, они не потеряли душу, сохранили себя, свою честь, свою чистоту. Чего не скажешь о хвалёных европейских женщинах: многих француженках, англичанках, польках, которые с нашими солдатами превращаются в скотов. И вы по происхождению не русская. В вас ничего нет от русских: ни русского духа, ни русской воспитанности, ни русской простоты. Вы будто пришли с другой планеты. Своей невероятной красотой, непохожей на европейскую, азиатскую, особым внутренним миром, представлениями о чести, достоинстве, любви к родным, ребёнку, феноменальной любовью к чистоте вы обезоружили меня. Я преклоняюсь перед вами… За эти два дня вы не перестаёте меня удивлять. Я пленён вашей красотой, чистотой, воспитанностью. Мне хочется познать вас всесторонне, говорить, говорить… просто рядом посидеть. Не скрою, порой от вас, как сейчас, я теряю голову. Я желаю стать вам близким… очень близким… человеком. Хочу вернуться в Германию с вами и вашим сыном. Я трижды ранен. Свой долг перед рейхом и фюрером выполнил. Собираюсь подать в отставку. Я сын барона. Богат. У меня есть свои заводы, фабрики, виллы, старинный замок, огромное фермерское хозяйство… Вы у меня получите титул баронессы!
Видя мою нерешительность, он обнял меня, стал осыпать моё лицо, шею, руки поцелуями.
– Я никогда не стану баронессой, господин барон. – Умоляя, я как могла отстранялась от его ласк. – Вижу, вы хороший человек, но мы разные. Вы – немецкий барон, а я – простая советская женщина. У нас с вами разное воспитание, разные взгляды на мир, на морально-этические ценности войны и мира… Умоляю вас, оставьте меня… Я – всего лишь дочь белогвардейского офицера. А вы – аристократ, голубая кровь. Зачем я вам? В жизни встретите ещё много женщин, достойных вас!
Барон, обнимая меня, распалялся, стал настырнее, требовательнее. Но когда он присосался к моим губам, я не стерпела, вырвалась и дала ему пощёчину.
Эта пощёчина не отрезвила, а распалила барона. С немигающими глазами удава он возвышался надо мной. Неестественно улыбаясь, скривил рот, залился нервным смехом. Неожиданно развернулся и влепил по моей щеке такую увесистую пощёчину, что из моих глаз брызнули искры. Затем, не давая опомниться, набросился на меня, стал рвать на мне платье, стаскивать нижнее бельё… Я кричала, умоляла его, чтобы не трогал меня, плакала, кусалась. Заплакал в детской и сын.
