Он же ждал от меня сакрального подарка – душевной преданности. Каждую ночь он мял в постели живой кусок человеческой плоти, лишённый душевной теплоты, сердечной привязанности. В вечера, когда много не пил, стал ощущать, что моё податливое тело без души особо его не прельщает. Я этого боялась. Рано или поздно он мог догадаться, что с ним в постели лежит всего лишь горячая плоть, лишённая чувств и души. Сколько можно притворяться страстной, любящей, в то же время презирая в душе? Каждое прикосновение барона к моему телу лезвием ножа пронзало моё сердце. Иногда, забывшись, я вздрагивала, отчуждённо отворачивалась от него. От такого моего поведения барон страшно переживал, страдал. Хотя и не подавал виду. Он вставал, уходил в ванную, возвращался с запахом сигареты. Раньше он вообще не курил.
Сколько ни старалась держаться, я угасала с каждым днём. Если бы барон не оставлял моего сына со мной, давно бы сошла с ума. Я перестала чувствовать своё сердце. Я страдала, находилась на грани душевного срыва. Чтобы не сойти с ума, пристрастилась к коньяку. Ребёнка кормила грудью кормилица, и теперь я не боялась за его здоровье. Сначала выпивала в меру, затем стала пить всё больше и больше. Под хмельком я переставала ощущать страдания своей души, тело, терзаемое бароном, не чувствовало этого. Хотя бы на время стирались тягучие воспоминания о прошлой жизни.
Я – человек творческий, эмоциональный. Но как только начинала трезветь, меня терзали думы о прошлом. Перед моими глазами часто представал муж, допрашиваемый фашистами в карцере, под пытками, мама, зовущая меня. Во мне начинала просыпаться прежняя Зара. Но разве коньяком вытравишь из сердца память о родных и близких, изнемогающих в фашистских застенках, о Родине, ведущей с ними неравную борьбу? Привыкая к коньяку, хлеща его теперь, как мужлан, из горла, перед окном в зимних узорах вспоминала беззаботные предвоенные годы, школу, подруг и друзей, студенческие вечера и горько плакала. Именно когда я находилась в таком мрачном состоянии, не к месту приходил барон, терзая мою душу. Порой не поддавалась ему, не подчинялась никаким уговорам, угрозам. Часто стала просить, умолять, чтобы он отпустил меня с сыном. В бешенстве порой ругала, обзывала его Гитлером. Называла зверем, мужчиной, способным бить и укрощать только слабых женщин. Он злился на меня, бил, а если я не успокаивалась, привязывал к кровати, затыкал, заклеивал рот. В таком настроении я могла совершить любую глупость. С некоторых пор стала бояться себя.
После каждой такой выходки барон становился всё злее и беспощаднее. Вновь стал приходить домой пьяным. На обед часто не являлся. По вечерам притаскивался в разное время, порой в стельку пьяным. Теперь вновь стал приходить в сопровождении овчарки, которую я страшно боялась. В постель меня затаскивал как потаскуху. Брал грубо, как животное. Порой измывался, бил.
С некоторых пор барон перестал грубо брать меня в постели. Видимо, остыл, насытился моей кровью. А бывали ночи, когда он вообще меня не трогал. Даже не ложился со мной в одну постель. Одно время он перестал и по вечерам приходить домой. Куда-то исчезал, не возвращался несколько суток подряд. Приходил с овчаркой, злой, заросший щетиной, неразговорчивый. Даже не умывался. В зале садился за обеденный стол, до утра хлестал коньяк. Иногда подпаивал и овчарку.
Я пришла к умозаключению: раз шеф немецкой полевой жандармерии стал нервным, значит, дела у фрицев плохи. Мой связной по секрету передал, что под Сталинградом красные сломали фашистам хребет.
Сына ко мне стали приносить в сутки только один раз. Когда я плакала, прося барона приносить сына чаще, он ехидно отвечал:
– Твоему сыну с кормилицей намного лучше, чем с тобой. Она его кормит здоровой грудью. А ты, грешная, пристрастилась к коньяку, который отравляет материнское молоко. Ты думала, я не знал, что ты скрытно от меня кормила ребёнка грудью? И во что ты, дура, свою грудь превратила? В вымя коровы!
– Простите, господин барон… Да, грешна, я ослушалась. Мои груди бывали переполнены молоком, и я испытывала боль. Первые дни, когда сына передали кормилице, становилось больно грудям, я сцеживала молоко в стакан. Больше не повторится.
В тот вечер сын остался со мной. Он спал в своей кровати.
Но через день, вечером, барон застал меня за сцеживанием молока из грудей. Он был пьян. Видя, как я испугалась, воскликнул:
– О, это оригинально! Даже очень!.. Зачем молоко, произведённое такой прекрасной грудью, зря изводить? Твою грудь вместо твоего щенка будет сосать моя овчарка. Ка-а-ак… это будет оригина-а-ально!.. О, вер гут!
