Продразвёрстка много съедала: и яйца, и молоко, и мясо со свиней, и шкуру со свиней ободрать и целиком сдать государству. Но и своим детям было что поесть. Уже и тетради, и учебники могли купить. И одёжу хоть в натрусочку всем могли купить. А ну-ка, шестерых одень…
Даша научилась молиться без икон. Перед сном окрестит каждого из спящих детей. Сама перекрестится, попросит у Бога прощения за вольные и невольные свои грехи и просит выслушать её молитвы. Молила Бога сохранить деток, молилась Матери Божьей, чтобы была деткам заступницей, чтобы дала им счастья человеческого. Просила сохранить жизнь себе и Ивану, чтоб деток оберегать.
Маша Грунина уже заневестилась. У Петьки и Митьки усы появились. Голенастая дочка Шура из подростка в невесты метила. Такая же, как мать, ладная, спорая на работу, вышивальщица и певунья. Николка с Иваном тоже подрастали.
Маша заканчивала курсы медсестёр. Митька с Петькой пошли работать в депо на станцию. А Шура с Николкой и Иваном ещё ходили в школу. У Ивана Затолоки седина осела на висках, заблудилась в усах. Хлопоталась Даша по дому. Опять на базу скотина обжилась. Вздохнуть бы теперь, сказать: «Ну, слава богу, жить начали как люди».
41-й год! Война! Опять война!
В июле Даша уже проводила своих хлопчиков Петьку и Митьку на фронт. Сама отвезла их на подводе на станцию. Эшелон долго не отправляли. Офицеры охрипшими голосами покрикивали на новобранцев, взывали к провожающим:
– Мамаши! Отойдите! Отойдите!
Каждая мать, жена, невеста хотели в последний раз одарить лаской, заглянуть в любимые глаза, сказать последние слова любви перед расставанием, может быть, навсегда.
Наконец, ночью эшелон сформировали. И тяжело пыхтящий паровоз медленно, словно чувствуя свою вину перед женщинами, потащил вагоны с любимыми мужчинами.
Кто-то давился рыданиями. Кто-то кричал о своей любви. Кто-то в оцепенении провожал вагоны, ища любимый взгляд.
Тёмная степь поглотила Дашу. Неслась она в бричке не чувствуя страха и молилась. Она молила Бога быть заступником её мальчикам. Она просила заступницу, Божью Матерь сохранить и помиловать её кровиночку, сыночку. Она просила сохранить и помиловать груниного Петю. Ветер в лицо, дрожащие губы шепчут молитвы, прерываемые безумным материнским криком. И слёзы! Горькие слёзы!
– Я же обещала Груне сберечь её детей! – причитала Даша.
Просила и молила Стефана простить её, что не сохранила его дитя, и умоляла быть заступником Мите и Пете.
А когда краешек солнца выдвинулся из-за горизонта, остановила лошадей, стала на колени посередь дороги, и начала класть земные поклоны как истая язычница, прося Солнце уберечь Дмитрия и Петра. Из глубины подсознания языческая молитва сама приходила ей на ум.
Машу мобилизовали в госпиталь работать. За нею пошла и Шура. С госпиталем они и эвакуировались, когда немцы заняли Кавказ.
Младших по малолетству военкомат не взял, и они работали в колхозе и эвакуировали колхозный скот с отцом.
Немцы на Кавказе были мало, да и то части, сформированные из солдат, набранных в завоёванных немцами странах. Чехи вели себя очень культурно. Румыны безудержно мародёрствовали. Но по отдалённым хуторам они побаивались ездить. Так, наведались раза два в хутор. Однажды курей у Даши забрали. Вот и всё.
Под немцами Даша была одна… Берегла хату Даша, да худобу, кое-какая осталась. Опять одна! Только думки да молитвы за близких. Как там Маша да Шура? Хлопцы! Живы ли? Батько с Миколкой та Иваном? Храни их усих Господи!
Немцы неожиданно быстро ушли. Вскорости Иван с сынами и колхозниками пригнали исхудавший, измученный скот.
Отступали на Моздок. Коров не успевали доить, доили прямо на дорогу, посуды не было. Старались до села дотянуть дойку, чтоб сельчанам в ихнюю посуду доить. Да куда там! Суета! Суматоха! Своих коров некому доить, своя эвакуация…
Жара августовская, пылища. Недоенные, голодные коровы ревут. А дальше степями, без воды. Где какой колодец, где какой прудочек – скотину напоить. Пили сами молоко до отвращения. Рубахи, портки в молоке стирали.
Кое как на чёрных землях перестояли ползимы. Обратно погнали, начался падёж. Начали скот отбирать для поставки мяса армии.
Вот и пригнали с гулькин нос, да и те еле-еле на ногах держатся. Стали колхозное стадо по дворам распределять, обязывать колхозников до весны кормить колхозных бурёнок со своими. А где сено взять, если свои впроголодь стоят? Но дотянули до первой весенней травки.
Ивана председателем выбрали. Тяжёлое это дело – командовать развалившимся колхозным хозяйством, да ещё с одними бабами – то вдовыми, то больными, и все в горькой нужде.
Поставки продовольствия в армию – начпрод2 требует, кричит, военком грозит под трибунал отдать, если не сдадут столько, сколько нужно. И горком на сознательность давит.
– Да разве ж я не понимаю! Мои сыны там, на фронте! Неужели же я не хочу позаботиться, чтоб сыты были! Но негде взять… Разорено всё. Люди сами едва концы с концами сводят…
– Надо!!!
