Закрывались и разрушались церкви. Священники и монахи – которые приспосабливались в миру, а которые уходили в отшельники: в горы, в леса, в пустоши и изо всех своих сил помогали людям словом, советом, молясь за них и ободряя божьим учением. Их вылавливали, арестовывали и гнали по этапам. Эти святые люди находили и там слова утешения, вселяли в страждущих надежду и веру в светлое будущее. Сколько их, безымянных посланцев бога, служителей людям, сгинуло в тяжёлую годину испытаний! Были и такие, кто с высшим богословским образованием взяли на себя крест юродивого добровольно, чтобы быть среди людей, поддержать их словом божьим, приободрить верой в Господа, уберечь от стихийных бунтов, которые ничего не давали, а только приносили новые страдания, новых мучеников, научить терпеть во имя ближнего, не злобствовать. Сколько их, безымянных сподвижников священнослужителей, несших бремя любви к людям, возложенное на них господом, сохранивших в очередной раз православие на русской земле. А значит, национальную культуру.
Иван Затолока, добрый, крепкий хозяин и рассудительный казак. Как ни жаль ему было хозяйства, сразу сказал:
– Отдадим всё, что потребуют, надо жизнь детей сберегать.
– Да как же ж ты их сбережёшь? Без хозяйства. Чем кормить будем? – рыдая не соглашалась Даша.
– На то мы с тобою и батько и маты, чтоб думать об этом.
– Иван! Та не можно нашу ухоженную скотину у ти руки отдать. Кто колхозом командуе. Васька-кацап, который в работниках робить не умел. Всё его нужно было хозяйвам пинать та пидгонять.
– Время такое, Даша, время…
Дальновидный, немногословный Затолока упрямством, ласками, уговорами всё-таки уломал свою любимую строптивую Дарью. И сами повели они свою ухоженную скотину на раздолбанный колхозный двор, и сами пошли работать в колхоз.
– Молчи только, молчи, Даша, – напоминал Иван, – Нигде ничего не говори. Всегда помни казачью поговорку: «Мовчи та дышь, буде барыш».
И Даша с Иваном молча работали в колхозе.
Курочек развели снова, гусей, утей – это разрешали. В городе на базаре Иван купил козлёнка. В колхозе коз не было, вести было некуда, а козочка подрастала, к весне козлёнка привела. До козла Иван в соседний хутор к древней бабке Крыженихе возил. Не посмели у старой бабы забрать её старого козла. И сослужил он добрую службу, от него Затолокиных козочка козлёнка привела и молочко в доме появилось.
Днём в колхозе. А вечером дома, управляли огород да немудрёное хозяйство. Курочку в выходной зарезали – сварили, да десяток яичек Даша на станции у пассажирских поездов продала. До станции от хутора 12 километров. Пешком пройти надо. На эту денюжку деткам купили пару кроликов. Они тоже со временем оказались подспорьем в хозяйстве.
Больно было видеть сараи да котухи без скотины. А ещё труднее свою скотину ухоженную на колхозном базу грязную, худую. Кормить скотину было нечем в колхозе. Колхозники кто как работали. Были, что с душой работали как Даша и Иван Затолоки, были которые спустя рукава работали по принципу «не моё засыпалось, не моё мелется», а были и такие, которые исподтишка гробили колхозную скотину в злобе на Советскую власть.
А скотина-то при чем? Подойдёт Даша к своей бурёнке, жалость разрывает её сердце. И приласкает бурёнку, и краюшкой хлеба с солью угостит.
Иван по весне из скотников ушёл в пастухи. Пас колхозное стадо коров. Пас по-хозяйски, добросовестно, как своих. И скотина к лету справная стала. И молока коровы стали давать больше.
Дашу поставили телят доглядать.
И Даша, и Иван в хозяйственных семьях родились, сами добрыми хозяйвами стали. И эта хозяйская жилка не позволяла им и в колхозе, считай, с чужим добром, нерадиво работать. Медленно, со скрипом, проклятиями казаков и плачем баб разворачивались колхозы на казачьей земле.
Ивана хотели поставить председателем колхоза. Да не надо ему это было. Ему больше нравилось хозяйствовать, а не командовать. Да и умом понимал: чем меньше его видно, тем безопаснее.
А вокруг творилась круговерть. Кто-то тайком ночью резал скотину. А толку? Всё сразу не съешь. А потом что? Арест, увозили неизвестно куда. Кто-то не отдавал скотину. Тоже арестовывали и увозили в никуда. Кто-то грозил Советской власти, подговаривал хуторян «защищать» своё добро. Тоже арест.
А в разорённых гнёздах оставались беззащитные несмышлёные дети. Кто умирал от голода, кто становился добычей воров и карманников, кто попрошайничал, и только малую толику из всех осиротевших приютили родственники.
Стук в окно ночью давно уже ничего хорошего не предвещал. Или бандиты пришли грабить, или арест. Однажды ночью постучали в окно хаты Ивана и Даши. Постучали кА-то несмело и торопливо. Сердце у Даши упало. Иван подошёл к двери.
– Кто?
– Иван, открой. Это я, Груня.
– Груня? – открывая дверь, удивился Иван, – Ты чего ночью?
На вошедшей Груне лица не было.
– Раскулачивают нас.
– Да ты чё?!
За ней вошли дети, Маша и Петька. Захлёбываясь слезами, дрожащим голосом Груня просила сберечь детей.
