– Всё уже описали и нас завтра отправляют в город. – всхлипнула Груня, – К нам уже приставили двух красноармейцев, чтобы мы добро никуда не дели.
Помолчала, собралась с силами и продолжила:
– Уж я их кормила, кормила… Всё равно добру пропадать! Нехай едят… Они тоже голодные. Уж поила, поила их самогоном. Насилу дождалась, пока поуснут. Запрягла подводу…
Рыдания перехватили ей горло. Привсхлипнула.
– Деток посадила и к вам степом…
И вдруг бухнулась на колени к босым ногам Ивана. Стала целовать Ивановы ноги, омывая их слезами; жарко дыша, со стоном молила сберечь детей.
Смущённый Иван поднял Груню, посадил на стул, Даша принесла воды. На детей, жавшихся в углу, никто не обращал внимания. А они стояли молча и от всего происходящего дрожали мелкой дрожью. Даша в слезах обещала Груне беречь детей как своих.
– Поеду я, пока не хватилися, – слабым голосом сказала Груня. Обняла детей, запричитала, обголашивая их:
– Детушки мои милые, вы простите нас, не можем с батькой мы вас ро́стить, холить. Живите долго, будьте счастливы. А мы обязательно к вам вернёмся.
Дети плакали навзрыд. Молчали проснувшиеся дети Затолокиных.
– Ну будет, буде, Груня, – сказал Иван, – себя-то с Гансом как можете берегите. А детей – хоть один будет жив из нас – будем беречь как своих. Езжай! Чтобы никто не бачил, что чужая подвода стояла возле нас. Да и тебе надо поспешать.
Иван вышел с Груней. Даша обессиленная села на стул, пригорнула Груниных детей к себе, содрогаясь в беззвучных рыданиях.
Попервах Даша прятала Груниных детей от чужих глаз. А потом на вопросы хуторянок небрежно говорила:
– Та приблудилися. Мало их, что ли, по свету бродит.
От греха подальше скрыла, что это Грунины дети. И своим детям строго-настрого наказала, чтобы всем говорили – приблудилися. Грунину то мельницу все в округе знали.
Школа открылась четырёхлетка на хуторе. Сразу пошли и старшие и малые. А потом на станцию в семилетку. Там была школа для детей железнодорожников. Детей рабочих железной дороги начали учить в школе ещё до Советской власти.
Трудодней в колхозе не платили. Только палочки ставили. Нечем было давать. Колхозы перебивались с хлеба на квас. Хозяина, руководителя в колхозе не было. Правил колхозом кто хотел. А добрые хозяйва старались дома своё хозяйство сколотить. Колхозники разворовывали зерно, голодные коровы давали мало молока, начался падёж скота. И все напасти валились с разных сторон на колхозы. Новое это дело – колхоз, непонятное. И непонятливые люди бились, сами не зная, за что, в нужде, страхе сохраняя свою жизнь и жизнь детей, надеясь на светлое будущее.
И вдруг колхозникам на трудодни стали выдавать выбракованных поросят. Истощённых, у кого ножка вывихнута, кто кашляет. Председатель сказал:
– Всё равно сдохнут. А так и трудодни отдадим, и может у кого-то и выживет.
Даша и козьим молочком стала выпаивать своего поросёночка, и хлебушек ему выделяла.
– Ничо́го, дитки, – уговаривала Даша детей, – сейчас чуток ужмёмся, зато по осени сало у нас буде.
А потом и по второму поросёнку дали лучшим колхозникам. Летом трава пошла, было чем кормить. Дети, пока мать да батько в колхозе роблють, и кролям травы принесут, и свиньям лебеды нарвут и запарят. Со стола объедки: то очистки картошки, то капусту, то борщ недоеденный – всё свиньям шло. Под покров подросшего козлёнка резали, к рождеству кабанчика, а второго к пасхе. Как в былые времена водилось. У деток уже и синюшность от недоедания прошла.
А потом, радость-то какая, выбракованных телят на трудодни давали всем, кто хотел. Многие отказывались. Телята доходяги. Сдохнет – ни трудодней, ни телёнка.
А Затолокины взяли. Им, как многодетной семье, первым дали, да ещё и тёлочку. Тёлочку Иван принёс на руках. Идти она не могла. Рёбрышки выглядывали из-под клочьями торчащей телячьей шёрстки. Да и на переднюю ногу хромала. В глазах – предсмертная тоска. Вот-вот сдохнет. Занёс её в хату Иван, Даша детей послала скорей соломки принести и подостлать в углу, а сама стала молочко козье греть. Поднесла тёлочке к мордочке, ласково приговаривая: «Трунь-трунь-трунь», опустив два пальца в молоко, пыталась засунуть в рот телёнку. Сначала тёлочка не понимала, что от неё хотят, шарахалась, дети её поддерживали, чтобы не упала. А потом сообразила, что с пальцами ей попадает молоко. И с удовольствием присосалась к пальцам.
– Мамка, дайте я, дайте я1, – галдели дети около телёнка.
– Цыц! – прикрикнула Даша, – оно, глядить, як ссать начне, черепушку разбиту подставьте. Чтоб у хати не воняло. Та навоз с соломой выносите сразу, як тёлка справится.
Тёлочку назвали Зорькой. Два дня Даша сама поила ослабленного телёнка, потом детям доверила. А сама добродушно подшучивала над собой старой казачьей поговоркой: «Дождалась сучка помощи – сама сидит, а цуценя (щенок) гавче».
Иван со станции привёз толокна. Задорого купил. Деньжата с зарезанных и проданных на станции курочек все почти ушли.
– Ничо́го, – уговаривали они один другого, – тёлочку выходим, молоко будет, деткам совсем хорошо будет, ещё здоровее будут.
И это удалось Затолокиным. Вырастили тёлочку.
