| I saw that the effort of expressing himself in English, on an occasion too serious to permit him the use of the quaint turns and phrases of his ordinary vocabulary, was painfully increasing the difficulty he had felt from the first in speaking to me at all. | Я видел, что ему приходится делать большие усилия, чтобы продолжать наш разговор на чужом ему английском языке. В столь серьезную минуту он не мог разрешить себе употреблять обычные для него неправильные обороты речи и забавные словечки. Я понимал, что все это только усугубляет его неохоту вообще говорить со мной сейчас. |
| Having learnt to read and understand his native language (though not to speak it), in the earlier days of our intimate companionship, I now suggested to him that he should express himself in Italian, while I used English in putting any questions which might be necessary to my enlightenment. | В ранние дни нашей дружбы с Пеской я научился читать и писать (но не разговаривать) на его родном языке и потому предложил ему объясняться по-итальянски, а я, если чего-нибудь не пойму, буду задавать вопросы по-английски. |
| He accepted the proposal. | Он ответил согласием. |
| In his smooth-flowing language, spoken with a vehement agitation which betrayed itself in the perpetual working of his features, in the wildness and the suddenness of his foreign gesticulations, but never in the raising of his voice, I now heard the words which armed me to meet the last struggle, that is left for this story to record.[3] | Речь его потекла плавно, он говорил с неистовым возбуждением, отчаянно жестикулируя, но ни разу не повысил голоса. Я услышал от него рассказ, который вооружил меня для последнего, решающего поединка*. |
| [3] It is only right to mention here, that I repeat Pesco's statement to me with the careful suppressions and alterations which the serious nature of the subject and my own sense of duty to my friend demand. | * Я должен здесь упомянуть, |
| что привожу рассказ Пески с сокращениями и некоторыми изменениями ввиду чрезвычайно серьезного характера, который носит его рассказ, а также из чувства долга по отношению к моему другу. |
| My first and last concealments from the reader are those which caution renders absolutely necessary in this portion of the narrative. | Это единственная часть сего повествования, где я не имею права быть совершенно откровенным с моими читателями, ибо этого требует всем понятная осторожность. (Примеч. автора.) |
| "You know nothing of my motive for leaving Italy," he began, "except that it was for political reasons. | - Причины, по которым я покинул Италию, вам неизвестны. Вы знаете только, что я покинул мою родину в силу каких-то политических причин, - начал он. |
| If I had been driven to this country by the persecution of my government, I should not have kept those reasons a secret from you or from any one. | - Если бы я уехал из моей страны как изгнанник, преследуемый своим правительством, я не делал бы из этого секрета ни от вас, ни от кого-либо другого. |
| I have concealed them because no government authority has pronounced the sentence of my exile. | Но я молчал, ибо никакое правительство не приговаривало меня к изгнанию. |
| You have heard, Walter, of the political societies that are hidden in every great city on the continent of Europe? | Вы, конечно, слышали, Уолтер, о секретных политических обществах, которые тайно существуют во всех столицах Европы? |
| To one of those societies I belonged in Italy-and belong still in England. | К одному из таких обществ я и принадлежал в Италии и продолжаю состоять его членом здесь, в Англии. |
| When I came to this country, I came by the direction of my chief. | Я приехал сюда по приказу своего начальника. |
