– Я никогда не похудею теперь, – снова разрыдалась она. – У тети Марал валик от кесарева на животе так и остался. «И не уходит, как бы ты ни худела», – говорит!
– Ты все равно будешь самой красивой на выписке, у тебя же эта крутилка с собой.
– Плойка! Крутилка называется плойкой, сто раз говорила, – пробурчала напоследок женщина.
– Видишь, у нас вырисовывается неплохой план, – чувствовалось, что по ту сторону трубки на лице у мужа расплывается добрая, мягкая улыбка.
Карлыгаш как можно злее и размашистее написала, что согласна на операцию. Ей сделали спинномозговую анестезию, положили на каталку и обнаженную повезли под простыней в операционную. Девушка лежала на столе, вокруг собирались врачи, ставили музыку, переговаривались, а у будущей матери текли слезы. «Я же старалась, – говорила она Богу. – Почему так?» Ее не усыпили, а лишь обезболили, поэтому она слышала все разговоры в операционной на отвлеченные темы, ощущала давление, расшатывание из стороны в сторону – и вот, наконец, услышала крик дочери. Карлыгаш молчала, а когда ей принесли теплого, липкого ребенка, отвернула голову. И маленький комочек оказался в большом мире… без гарантированного для всех младенцев маминого тепла. Просто комочку было невдомек, что мама в этом большом мире тоже еще оставалась крохой.
Карлыгаш чувствовала себя побежденной, лишенной кульминации, недомамой и недоженщиной и обвиняла в проигрыше чересчур жестокого Бога, спешащих домой врачей, свое подлое тело, которое не справилось с природной задачей, мужа, который был в командировке и не проживал с ней все сорок два часа схваток, а ждал готовый сверток с розовым бантом, маму, которая плакала в углу, вместо того чтобы бороться за интересы дочери, и даже младенца… за то, что не помог.
Жадно упиваясь обидой еще несколько дней, она не издала ни единого звука, когда акушерки неистово давили на грудь, чтобы пошло молоко, хотя было больно. Но Карлыгаш, наказывая себя за слабость в родах, не допускала слабины после. Она ходила, несмотря на боль в животе, она не просила помощи по уходу за дочкой, сама подмывала, сама переодевала и… не смотрела на нее. А в свободное время сидела в интернете, выискивая похожие истории, перепроверяя все диагнозы, которые привели к экстренному кесареву, и засыпала за полночь, наревевшись от обиды в подушку, пока однажды ночью не прочла короткое чужое сообщение на каком-то форуме: «Я же так старалась. Почему Бог забрал его у меня? Я даже не вдохнула запах своего сына».
Карлыгаш замерла, а потом, испугавшись настоящей жестокости Бога, побежала к прозрачной коробке, которую откатила в другой угол палаты, вытащила оттуда спящую дочку и, впервые прижав ее к груди, уткнулась в сладко пахнущую макушку.
«Прости! Прости, доча! Прости меня, дуру! Как я могла отвернуться от тебя, когда ты нуждалась во мне, когда тебе было в тысячу раз сложнее, когда ты задыхалась, но ждала! Прости, родная! Люблю тебя! Ты знай! Я всегда тебя люблю! Я возмещу эти дни лучшим материнством! Я буду лучшей мамой! Ты забудешь, что пришла в мир, где я отвернулась, как дура! Отвернулась от маленького существа, для которого весь мир – это я», – шептала и плакала без остановки Карлыгаш, неуклюже покачиваясь из стороны в сторону, пока от усталости не легла, свернувшись вокруг ребенка.
В ту ночь родилась мать.
Сейчас уже в другом роддоме первое, что увидела Карлыгаш, открыв глаза после долгожданных естественных родов, была ходившая из угла в угол небольшого родильного зала Зайтуна Гадиловна. Переводила дыхание. Ведь минутой ранее она приняла роды у женщины, отчаянно желавшей самой родить пятикилограммового ребенка.
Зайтуна Гадиловна была акушером-гинекологом с сорокалетним опытом, по совместительству и главврачом роддома номер три. В интернете писали, что она помогала женщинам в самых сложных случаях, к тому же за время ее руководства в больнице не было ни одной материнской и младенческой смерти. Карлыгаш воодушевилась, но не знала, как уговорить врача взять ее на роды. В глазах общества естественные роды после кесарева – показание к новой операции. Придумали еще – постродовая травма!
Несколько месяцев назад, не найдя общих знакомых, женщина решила просто дождаться приемных часов.
Когда Карлыгаш зашла в кабинет, Зайтуна Гадиловна, красивая, статная женщина шестидесяти лет, сидела за большим столом перед монитором компьютера.
– Слушаю, – сказала она, едва взглянув на девушку.
Карлыгаш, до последнего придумывавшая основания, которые не дадут врачу отказать, забыла все и выпалила как на духу:
– Хочу! Хочу стать мамой, как заложено природой! Я чувствую, я знаю, я смогу! Мне надо! Я готова! Я выстою! Помогите мне, будьте просто рядом на всякий… – сглотнув страх, тихо договорила она, – вдруг шов от прошлого кесарева разойдется.
Зайтуна Гадиловна посмотрела на Карлыгаш пронзительным взглядом, попросила обменную карту, долго всматривалась в анализы, записи, снимки УЗИ, затем – в календарь и сказала спокойно:
– Мы не волшебники, ничего не обещаем, но постараемся.