Поздоровавшись со всеми, генерал прошел в зал, где в кресле сидела смуглая пожилая женщина в белом платке. Глаза старушки заблестели, она приподнялась и сгребла в охапку огромного, как гора, сына. В материнских объятиях генерал прокуратуры превратился в обычного мальчишку. Потом снял с себя китель и накинул на тонкие плечи Тұраш апа. Собравшиеся захлопали. Сын проявил большое уважение к матери.
Марат усадил Тұраш апа на самое почетное место за столом, пригласил рассаживаться гостей, а сам исчез в дверях, чтобы через минуту-другую вернуться в кителе отца – подполковника прокуратуры. «Әкені қарап ұл өсер»[168], – неспроста говорят в народе.
Вчера прошел последний ас[169], и сегодня мы собираем вещи в Астану. Поймала себя на мысли, что даже обо всех жұмалық Марат позаботился сам, не стал возлагать на меня эту ношу… когда и себя носить не под силу.
Друзья, одногруппники, родственники, коллеги – много коллег с каждого этапа карьеры – каждые семь дней организовывали в память о Марате ас. Не оставили нас наедине с болью утраты.
В первые дни это было по-настоящему необходимо. Когда в ушах стоял звон, а сердце летело куда-то вниз – в бездну, Канат Сматов, о котором я мало тогда что знала, передал через Армана: «Пускай жеңгей[170] не беспокоится насчет поминального обеда, я все организую».
Канат оказался начальником управления собственной безопасности прокуратуры Туркестанской области, то есть не был ни подчиненным, ни другом, ни шефом Марата, а отчитывался непосредственно департаменту при Генеральной прокуратуре и выполнял не «братскую» службу, а надзор за законностью действий и этикой всех сотрудников, в том числе и прокурора области. Но именно он стал тем человеком, который в тяжелые для семьи времена проявил выдержку и подставил плечо.
Шло время, все ритуалы мы соблюли, и Арман сообщил, что Канат подал заявление об увольнении. За строгим нравом скрывалась тонкая душа, и Канату стали очевидны и быстротечность жизни, и человеческое лицемерие, обрамленное в «святое выживание».
Я поняла, что не только жизнь Марата, но и его смерть преподносит всем нам хороший урок.
И все бы хорошо, отчасти мудрому сердцу понятно, только выключить бы ночи… Бессонные длинные ночи.
Стучали ритмично ножи о доски, мужчины, кряхтя, заходили то за точилкой, то за топором, в углу одни девочки чистили чеснок, другие – измельчали его в мясорубке, пока мы с Гульжанар сидели за столом и, склонившись над мясом и жиром, рубили их для приготовления шұжық[171] к қонақасы[172]. И во всем этом «мясокомбинате» слышно было разве что кұдағи, которая, как самая опытная в разделке лошади, заправляла производством.
– Вспомнила, как мы вот так сидели и рубили оливье на каждый Новый год, – вдруг с улыбкой сказала Гульжанар.
– Точно, – подтвердила Бахытгуль.
– Мамка проверяла еще: мелко ли нарубили, не забыли ли посолить…
– Или говорила: «Қоя тұршы с этим салатом с апельсиновым дрессингом, оливье и шуба готовы?»[173]
Абысынки улыбнулись.
Свекровь была волевой женщиной. Даже мыши, загляни они случайно к ней в дом, ходили бы по стойке смирно. Хотя что там мыши! Куда сложнее – самостоятельно поднять четверых детей, и совсем невероятно – пришить к куртке тридцатилетнего сына, между прочим, грозного следователя прокуратуры Актюбинска, варежки на резинке, как у рассеянного трехлетнего малыша, да так все преподнести, что Марату и в голову не пришло обжаловать такое решение вышестоящему органу.
Наверное, потому, что выше мамы не было никакого органа.
– Никогда не подумала бы, что буду готовить на сорок дней Марату, – всхлипнула вдруг Гульжанар, а Бахытгуль тяжело сглотнула подступивший к горлу ком. – Мурат, с тех пор как потерял брата, подолгу сидит в машине. Вернется с работы, выключит фары и сидит. Будто собирает волю в кулак, чтобы войти в дом, где все напоминает о Марате, увидеть пустые глаза матери, которая, кажется, впервые сдалась, – продолжила она.
– Помнишь, Марат рассказывал, как они запускали с балкона бумажные самолетики? Додумались еще их поджечь, – улыбнулась Бахытгуль, представив, с каким восторгом двое мужчин, один из которых к тому времени уже стал дедушкой, рассказывали о своих мальчишеских проделках.
– Когда самолет залетел на балкон первого этажа? – расхохоталась Гульжанар.
– Прямиком на свернутый ковер! И тот стал тлеть, повалил черный дым, дошел до их третьего этажа, прямиком до носа матери, – откинувшись на спинку стула, вспоминала Бахытгуль. – А помнишь, как они хотели скорее переехать в Тургайскую область?
– Не помню, – задумалась абысынка.
– Их отца назначили прокурором Жаксинского района, и они вслед за ним должны были переехать со дня на день. Но вот к матери прибегает зареванный Марат и, рыдая, умоляет собраться поскорее, чтобы ему не вынесли запрет на выезд. Как выяснилось, за час до этого они с Муратом играли со спичками и случайно подожгли соседский сарай.
Женщины засмеялись и не сразу заметили, как улыбаются дочери, с интересом слушавшие о детстве отца и дяди.