Гульжанар, уже обратившись к девчатам, продолжила рассказывать о других шалостях обычно суровых братьев Алихановых. О том, как однажды впечатленный фильмом «Фантомас» Марат выразил свое почтение французскому кинематографу мелом на новом лакированном шифоньере. Ну как ему было удержаться, если воодушевленный (неотвратимостью наказания старшего брата) Мурат все подзуживал и подзуживал?
– Знаете, я никогда не забуду… Может, кому-то покажется незначительным, но для меня это очень ценное воспоминание. Случилось это давно, еще когда все мы жили под одной крышей: мамка, Марат с Бахыт, Гуля, мы с Муратом, дети. Денег особо не было, да и на прилавках – дефицит девяностых. Помню как сейчас… За окном зима. Кажется, воскресенье. Ну да, иначе Марат не шел на работу, а кричал: «Едем на базар! Просыпайтесь!» Я лежу в постели, стараюсь растянуть утро. Рядом сопит Алтынай. Я была с ней в декрете и потому особо не нуждалась в обновках, как остальные женщины в доме, которые каждый день ходили на работу в поликлинику. Поэтому я забралась под одеяло поглубже, прикрыла глаза, и тут Марат заглядывает в комнату и говорит: «Гульжанар, просыпайся, тебя это тоже касается». До сих пор в ушах эти слова. В декрете женщина забывает, что она женщина, растворяется в нуждах ребенка, семьи. Так и я целыми днями только и делала, что готовила, убирала, гладила, помогала свекрови и, как любая женщина, экономила. «Да зачем мне вещи, когда и ходить в них некуда?» – уверяла я себя. Но вот в дверях стоит Марат и говорит, что и мне купят что-то новое, а я стараюсь скрыть подступившие слезы. Оказывается, я очень хотела обновок, но стеснялась признаться даже самой себе. Девочка внутри меня мечтала вновь наряжаться, хотела нравиться себе и чувствовать восхищенный взгляд мужа, как раньше. Я пробурчала «угу», молясь в душе, что Марат не услышит, как дрогнул мой голос от его неожиданной теплоты. Вскочила с постели, как маленькая девчонка, которой обещали купить мороженое или повести в цирк, – грустно улыбнулась женщина. В ее глазах заблестели слезы, она помолчала секунду и продолжила: – В тот день он купил всем нам зимние сапоги. Мы, замерзая, мерили их на картонках. А Марат, пританцовывая, стоял на морозе… в ботинках.
– Я тоже навсегда запомнила, как в детстве дядя водил всех нас в игровые. Мне казалось, если мы ходим с мамой, то надо быстро-быстро поиграть – и домой. А дядя разрешал веселиться весь день, пока сами не попросимся домой. А еще он покупал все-все-все: и мороженое, и сладкую вату, и колу-фанту… И так по второму, третьему кругу, если видел, что мы хотим. Он ни разу не сказал «Потом нормальную еду не захотите есть» или «Зубы заболят». Такой огромный дядя Степа он был, – улыбнулась Рутай, уже сама мама.
– Про огромный – это точно, – добавила Арайлым. – Или это мы были такими маленькими? Когда дядя приходил к нам домой, то прямо у двери всех нас по очереди подкидывал к потолку. Я так боялась этого аттракциона! Но сама же просилась и визжала от страха.
– Знаете, кто еще его боялся? – рассмеялась Рутай. – Мой муж. Первое время у ажешки дома, мне кажется, он каждый раз вскакивал с места и готов был отдавать честь.
– Лишь бы не побили? – пошутил кто-то, кажется, свекровь Рутай – Бахытгуль құдағи, которая разделяла боль семьи и помогала тем, что лучше всего у нее получалось, – мясом.
– Ну. Правда, потом они несколько раз посидели на лавочке у дома, поболтали, и муж был так удивлен, что дядя оказался простым человеком. А со временем и вовсе проникся к нему особенным теплом. Даже предложил сделать крестным Аби.
– А я помню, как он купил нам с тобой норковые шубы, – ответила сестренке Алтынай, – хоть мы и не просили. Но это было так приятно.
– Знаете, что меня всегда смешило в Марате? – спросила Гуля.
– Те прозвища, которые он тебе давал? – предположил кто-то.
– Гуля-Пуля, – улыбнулась сестренка Марата, будто про себя.
– Да нет! Бонч-Бруевич, – рассмеялся кто-то из женщин.
– Вообще не понимала, при чем тут революционер, – с хохотом выдала она. – Разве Марата поймешь? Помните маркум[174] Максата? Которого Марат звал Максим Каппарович! А Гульнару, ну сестру двоюродную… при живом отце Ерсине называл Галымовной! Видите ли, когда он работал в прокуратуре Аксу, то знал какую-то Гульнару из управления образования, которая была Галымовной. И все… Сестра Гульнара Ерсиновна – навеки Гульнара Галымовна. Мурата – Сокыр ат, – в подтверждение добавила Гульжанар, – абсолютно зрячего.
– Мам, а тебя только Сокыр смущает в прозвище? – рассмеялась Рутай. – Радует, что я была «Рута – это круто!».
– Признавайтесь, Бақыт мама, уж у вас, наверное, миллион прозвищ!
– Любовь моя, – выдавила Бахытгуль, и по ее щеке покатились слезы.
Женщины вмиг замолчали и принялись усиленно резать, чистить, лишь бы скрыть подступившие слезы.
Ведь генерал действительно до самого последнего дня, ничуть не смущаясь окружающих, именно так называл супругу.