– Ты считаешь себя знатоком в политике, моя дорогая, но на самом деле ты – невежда. Ты никогда не сможешь наблюдать за тем, как сенаторы делают политику. Существует большая разница между сенатом и комициями. Я думаю, что мужчины, вращающиеся в обществе, хорошо знают, что рано или поздно у них вырастут рога, но ни один мужчина не ожидает, что рога у него покажутся во время заседания сената. И тем более – в самый важный момент дискуссии, – жестко произнес Цезарь. – Разумеется, ты заставила его голосовать за казнь! Если бы он проголосовал вместе со мной, весь сенат сделал бы вывод, что он – сводник. У Силана нет здоровья, но у него есть гордость. Почему же еще, ты думаешь, он молчал, когда узнал о нашей связи? Записку прочитала половина сената. Ты фактически ткнула Силана носом в свои делишки, ведь так?
– Я вижу, что ты на его стороне, как он – на твоей.
Цезарь шумно вздохнул, возведя глаза к потолку:
– Сервилия, единственная сторона, на которой я пребываю, – это моя собственная.
– Да уж, конечно!
Последовавшее молчание прервал Цезарь:
– Наши дети намного мудрее, чем мы. Они восприняли случившееся очень хорошо и здраво.
– Да? – равнодушно переспросила она.
– Ты не говорила с Брутом об этом?
– Нет. С тех пор как это произошло и Катон пришел, чтобы сообщить Бруту, что его мать – шлюха. На самом деле он сказал «проститутка». – Она улыбнулась. – Я сделала фарш из его лица.
– А-а, так вот в чем дело! В следующий раз, когда я увижу Катона, я скажу ему, что понимаю его чувства. Я тоже испытал на себе твои когти.
– Только в таком месте, где не видно.
– Вероятно, я должен быть благодарен тебе за такую милость.
Сервилия подалась вперед:
– У него страшный вид? Я очень его располосовала?
– Ужасно. Он выглядит так, словно на него напала гарпия. – Цезарь усмехнулся. – Если подумать, «гарпия» подходит тебе лучше, чем «шлюха» или «проститутка». Однако не слишком зазнавайся. У Катона хорошая кожа, так что со временем шрамы исчезнут.
– На тебе тоже шрамы исчезают.
– Это потому, что у меня и Катона одинаковый тип кожи. Боевой опыт учит мужчину, какие рубцы останутся, а какие пройдут. – Еще один шумный вздох. – Что же мне с тобой делать, Сервилия?
– Задать такой вопрос – все равно что левый сапог надеть на правую ногу, Цезарь. Инициатива должна исходить от меня, а не от тебя.
Цезарь хихикнул.
– Чушь, – тихо сказал он.
Она побледнела:
– Ты хочешь сказать, что я люблю тебя больше, чем ты меня.
– Я вообще тебя не люблю.
– Тогда почему же мы вместе?
– Ты хороша в постели. Это редкость для женщины твоего класса. Мне нравится такая комбинация. И у тебя между ушей значительно больше, чем у большинства женщин. Даже если ты и гарпия.
– Значит, ты считаешь, что именно там он находится? – спросила она, отчаянно желая отвлечь его от ее ошибок.
– Что?
– Наш мыслительный аппарат.
– Спроси любого армейского хирурга или солдата, и он тебе ответит. Травмы головы приводят к нарушениям в нашем мыслительном аппарате.
– Я считаю, что ты ответил на мой вопрос. Теперь я знаю, почему мы вместе.
– Почему?
– Я – твой оселок. Ты оттачиваешь на мне свой ум, Цезарь.
Сервилия встала с кресла и стала раздеваться. Вдруг Цезарь страстно захотел ее. Не ласкать, нет. Гарпию нежностью не укротить. Гарпия – это гротеск, ее надо брать на полу, заломить ее когти за спину, вонзить зубы ей в шею – и брать, брать, брать.
Грубость всегда укрощала Сервилию. Когда он перенес ее с пола на кровать, она стала податливой, мягкой, похожей на котенка.
– Любил ли ты хоть одну женщину? – спросила она.
– Цинниллу, – вдруг ответил он и закрыл глаза, чтобы скрыть слезы.
– Почему? – спросила гарпия. – В ней ведь не было ничего особенного. Она не была ни остроумна, ни умна. Хотя и патрицианка.
Вместо ответа Цезарь отвернулся от нее и сделал вид, что уснул. Говорить с Сервилией о Циннилле? Никогда!
«Почему же я так любил ее – если то, что я чувствовал к ней, можно назвать любовью? Циннилла была моя с того самого времени, как я взял ее за руку и увел в свой дом из дома Гая Мария. В те дни Марий стал уже слабоумной тенью себя. Сколько мне было лет тогда? Тринадцать? А ей – всего семь, обожаемой малышке. Такая смуглая, пухлая, нежная… Как мило она поднимала верхнюю губу, когда улыбалась… А она много улыбалась. Олицетворенная кротость. Для нее ничего не существовало, только я. Любил ли я ее так сильно просто потому, что мы были вместе еще детьми? Или потому, что, приковав меня к жречеству и женив на незнакомой девочке, старый Гай Марий подарил мне нечто такое драгоценное, чего я уже никогда не встречу?»
