Никто всерьез не воспринимал Антониев до казни их отчима. Возможно, люди просто не видели дальше скандалов, которые неизменно сопровождали братьев? Ни один из троих не блистал ни способностями, ни умом – в этом им не сравниться с молодым Курионом, Децимом Брутом или Клодием, – но было в них нечто, что нравилось толпе больше ума и способностей. Они притягивали к себе людей так же, как выдающиеся гладиаторы или колесничие. Людей восхищала их физическая форма, их превосходство над обычными гражданами благодаря простой мускульной мощи. Марк Антоний имел привычку появляться одетым только в тунику, что позволяло людям любоваться массивными бицепсами, икрами, широкими плечами, плоским животом. Его грудь была как свод храма, а предплечья – как дубовые стволы. Тунику он носил узкую, откровенно демонстрируя очертания своего пениса, чтобы все знали: им не показывают фальшивку, искусственную прокладку. Женщины вздыхали и падали в обморок. Мужчины чувствовали себя несчастными, готовыми провалиться сквозь землю. Он был очень некрасив, Марк Антоний: большой нос крючком, нависающий над огромным, агрессивным подбородком; рот маленький, с толстыми губами, глаза слишком близко поставлены, щеки толстые, рыжеватые волосы – густые, жесткие, вьющиеся. Женщины шутили, что трудно найти его рот для поцелуя: оказываешься зажатой между носом и подбородком. Короче, Марку Антонию (да и его братьям тоже, хотя и в меньшей степени) не обязательно было быть великим оратором или ловким судебным угрем. Он просто расхаживал, покачиваясь, как внушающее всем ужас чудовище.
Вот несколько очень веских причин, по которым Цицерон не созывал сенат в последние дни своего консульского срока, – как будто мало ему было одного Цезаря, чтобы затаиться.
Но в последний день декабря, когда солнце уже уходило на отдых, старший консул явился в трибутное собрание, чтобы сложить с себя полномочия. Он долго и упорно работал над своей прощальной речью, желая покинуть сцену со словами, подобных которым Рим до сих пор не слышал. Его честь требовала этого. Даже если бы Антоний Гибрида был в Риме, он не составил бы конкуренции. Но вышло так, что Цицерон солировал. Замечательно!
– Квириты, – начал он сладкозвучным голосом, – этот год был знаменательным для нашего Рима…
– Вето, вето! – выкрикнул Метелл Непот из колодца комиция. – Я налагаю вето на любые твои речи, Цицерон! Ни одному из тех, кто без суда казнил римских граждан, нельзя давать возможности оправдать содеянное! Закрой свой рот, Цицерон! Принеси клятву и сойди с ростры!
Наступила абсолютная тишина. Конечно, старший консул надеялся, что собрание будет многочисленным и это оправдает перенос места сбора из колодца комиция к ростре храма Кастора, но народу пришло мало. Аттику кое-чего удалось добиться: присутствовали все всадники, сторонники Цицерона, и, похоже, числом они превосходили оппозицию. Но то, что Метелл Непот наложит вето на нечто столь традиционное, как право уходящего консула на речь, – об этом Цицерон не подумал. И с этим ничего нельзя было поделать. И не важно, сколько сторонников Цицерона собралось, много или мало. Второй раз за короткий период Цицерон всем сердцем пожалел об отмене закона Суллы, запрещавшего трибунам накладывать вето. Но этот закон больше не действовал. И Цицерон уже ничего не мог сказать. Ни одного слова!
И он начал приносить клятву по древней формуле, закончив ее словами:
– Я также клянусь, что я один, без чьей-либо помощи, спас отчизну, что я, Марк Туллий Цицерон, консул сената и народа Рима, сохранил законное правление и защитил Рим от врагов!
После этих слов Аттик позаботился об оглушительных аплодисментах. Не было молодежи, которая лаяла бы или свистела. В канун нового года у сопляков нашлись дела поинтереснее, чем наблюдать, как Цицерон складывает с себя полномочия. «В некотором роде это победа», – думал Марк Туллий Цицерон, спускаясь с ростральных ступеней и протягивая руки к Аттику. В следующий момент на его голове уже красовался лавровый венок. И толпа на руках пронесла его весь путь до лестницы Кольчужников. Жаль, что не было Цезаря, чтобы увидеть это. Но, как все вновь избранные магистраты, Цезарь не мог присутствовать. Завтра он и новые магистраты вступят в должность, принеся присягу в храме Юпитера Всеблагого Всесильного, и начнется то, чего Цицерон очень боялся. Особенно в той части, которая касалась Цезаря. Для
