Женщины Цезаря полностью

Катул стоял, не находя слов. Сказать по правде, он попросту не знал, как объяснить рассерженной толпе ужасное положение, в которое поставил его Сулла! Народ никогда не поймет, насколько дорого обошлось строительство такого огромного и вечного сооружения, как храм Юпитера Всеблагого Всесильного. Что бы он ни пытался сказать в свое оправдание, все это прозвучит как паутина смехотворной, жалкой лжи.

– Народ Рима, – обратился Цезарь к сердитой толпе, – я предлагаю рассмотреть на contio два закона. Один – обвиняющий Квинта Лутация Катула в расхищении государственных фондов и другой – призывающий осудить его за святотатство.

– А я налагаю вето на любое обсуждение данного вопроса! – взревел Катон.

На это Цезарь пожал плечами и простер руки в умоляющем жесте, словно спрашивая: что можно сделать, если Катон опять прибегает к вето? Затем он громко сказал:

– Я распускаю собрание! Идите домой, квириты, и принесите жертву Великому Богу! Молите его, чтобы он позволил Риму устоять, когда граждане разворовывают его фонды и нарушают священные контракты!

Цезарь легко сошел с ростры, весело улыбнулся boni и зашагал по Священной дороге, окруженный сотнями возмущенных римлян, умоляющих его не оставлять этой проблемы и обвинить Катула.

Бибул заметил, что Катул задыхается, и подошел, чтобы поддержать его.

– Быстро! – крикнул он Катону и Агенобарбу, скидывая с себя тогу.

Они сделали из нее носилки, уложили на них сопротивлявшегося Катула и с Метеллом Сципионом в качестве четвертого помощника отнесли Катула домой. Лицо его посерело. Они почувствовали облегчение, когда принесли предводителя boni домой и уложили в постель под причитания его всполошившейся жены Гортензии. На этот раз все вроде бы обошлось.

– Сколько же еще сможет вынести бедный Квинт Катул? – воскликнул Бибул, когда они вышли на спуск Виктории.

– Каким-то образом, – сквозь зубы сказал Агенобарб, – мы должны заткнуть навсегда этого irrumator Цезаря! Если нет другого способа, пусть это будет убийство!

– Ты хотел сказать – fellator? – спросил Гай Пизон.

Выражение лица Агенобарба так испугало его, что он решил разрядить атмосферу. Не отличавшийся благоразумием, сейчас он чувствовал приближение катастрофы и думал о собственной судьбе.

– Цезарь – fellator? – презрительно переспросил Бибул. – Только не он! Некоронованные цари не пассивны, они активны. Они не дают, они берут!

– Ну вот опять, – вздохнул Метелл Сципион. – Остановить Цезаря здесь, остановить Цезаря там. И никогда мы его не останавливаем.

– Мы можем остановить его и сделаем это, – отчетливо произнес тщедушный Бибул. – Одна птичка чирикнула мне, что очень скоро Метелл Непот внесет предложение – вернуть Помпея с Востока, чтобы заняться Катилиной, и опять предоставить ему imperium maius. Вообразите это, если сможете! Полководец на территории Италии с империем, равным достоинством империю диктатора!

– А как это поможет нам в случае с Цезарем? – спросил Метелл Сципион.

– Непот не может предложить такой законопроект одним только плебеям. Он должен будет обратиться ко всему народу. Ты можешь хоть на миг допустить, что Силан или Мурена согласятся созвать собрание, чтобы предоставить Помпею imperium maius на территории Италии? Нет, это будет Цезарь.

– Ну и что?

– И мы постараемся, чтобы собрание прошло бурно. Затем, когда Цезарь будет отвечать по закону за любое насилие, мы обвиним его согласно lex Plautia de vi. Если ты забыл, Сципион, я – претор, председательствующий в суде по делам о насилии! И чтобы свалить Цезаря, я готов не только совершить любые незаконные действия, какие смогу, но даже отправиться к многоголовому псу Церберу и погладить каждую из его голов!

– Бибул, это блестяще! – воскликнул Гай Пизон.

– И на этот раз, – сказал Катон, – я не буду протестовать против несправедливости. Если Цезаря осудят, это будет справедливо!

– Катул умирает, – вдруг сказал Цицерон.

Он не принимал участия в разговоре, с горечью сознавая, что никто из собравшихся не считает нужным поинтересоваться его мнением. Его, выходца из Арпина, спасителя отечества, забыли на следующий же день, едва он перестал быть консулом.

Все испуганно повернулись к Цицерону.

– Чушь! – рявкнул Катон. – Он поправится!

– Конечно, на этот раз он поправится. Но он умирает, – упрямо продолжал Цицерон. – Недавно он сказал мне, что Цезарь перетирает его жизненную нить, как жесткая веревка тонкую ниточку.

– Тогда мы тем более должны отделаться от Цезаря! – крикнул Агенобарб. – Чем выше он поднимается, тем невыносимее становится.

– Чем выше он поднимается, тем дольше он будет падать, – отозвался Катон. – Ибо пока мы с ним оба живы, я буду нажимать на свой рычаг, чтобы ускорить его падение, и в этом я клянусь всеми нашими богами.