«О Помпей, – подумал Цезарь, откладывая письмо, – ты женился по доброй воле!»
Он нахмурился. Тит Лабиен уехал из Рима в Пицен вскоре после того, как оставил должность. Возможно, он возобновил свой роман с Муцией Терцией. Жаль. Должен ли Цезарь написать Лабиену и предупредить, что его ожидает? Нет. Письмо могут прочитать не те люди. И есть такие, кто мастерски умеет вновь запечатывать раскрытое послание. Если Муция Терция и Лабиен в опасности, они должны будут справиться с этим сами. Помпей Великий важнее. Цезарь начинал видеть заманчивые возможности, которые откроются перед ним после возвращения домой Великого Человека с горами добычи. Земли для солдат из общественных фондов не предвиделось. Его солдаты останутся без земли. Но менее чем через три года Гай Юлий Цезарь станет старшим консулом, а Публий Ватиний сделается его плебейским трибуном. Какой замечательный способ повязать Великого Человека долгом – долгом тому, кто куда более велик!
И Сервилия, и Марк Красс оказались правы. После того поразительного дня на Форуме год преторства Цезаря выдался вполне мирным. Сторонников Катилины одного за другим судили и приговорили к ссылкам и конфискации имущества. Луций Новий Нигер уже не председательствовал в специальном суде. После некоторых дебатов сенат решил передать слушание в суд Бибула.
И, как Цезарь узнал от Красса, Цицерон все-таки получил вожделенный новый дом. Самой большой рыбой из сторонников Катилины, не названной ни одним информатором, был Публий Сулла. Но большинство знали, что если в заговоре принимает участие Автроний, значит вовлечен и Публий Сулла. Племянник диктатора и муж сестры Помпея, Публий Сулла наследовал огромное богатство, но не политическую проницательность своего дяди и уж определенно не его чувство самосохранения. В отличие от других, он принял участие в заговоре не для того, чтобы увеличить свое состояние. Просто он хотел оказать услугу друзьям и развеять скуку.
– Он просил Цицерона защищать его, – посмеивался Красс, – а это ставит Цицерона в ужасное положение.
– Только если он согласится, – возразил Цезарь.
– Да он уже согласился, Гай.
– Откуда ты это знаешь?
– Потому что наш сочинитель экс-консул недавно навестил меня. У него внезапно завелись деньги на покупку моего дома. Во всяком случае, он надеется, что они у него есть.
– А! И сколько же ты просишь за дом?
– Пять миллионов.
Цезарь откинулся на спинку кресла, печально покачал головой:
– Ты знаешь, Марк, ты напоминаешь мне строителя-спекулянта. Каждый раз, когда ты строишь дом для жены и детей, ты клянешься всеми богами, что он останется их домом навсегда. Затем приходит кто-то, у кого денег больше, чем мозгов, предлагает тебе жирный куш, и – фьють! – жена и дети опять без крыши над головой, пока ты не построишь новый дом!
– Он мне стоил больших денег, – сказал, защищаясь, Красс.
– Но не пять же миллионов!
– Ну да, – согласился Красс и просиял. – Тертулле не нравился дом, поэтому она не очень переживает при мысли о переезде. На этот раз я собираюсь купить место на Гермале со стороны Большого цирка – рядом с тем дворцом, в котором Гортензий хочет устроить пруды для своей рыбы.
– И почему же Тертулле вдруг перестал нравиться этот дом – после всех прожитых в нем лет? – скептически спросил Цезарь.
– Он принадлежал Марку Ливию Друзу.
– Я знаю это. Я также знаю, что он был убит в атрии.
– Там что-то есть! – прошептал Красс.
– И с этим привидением дом все-таки приглянулся Цицерону и Теренции, да? – засмеялся Цезарь. – Я говорил тебе еще тогда, что было ошибкой отделывать там стены черным мрамором: слишком много темных углов. И, зная, как мало ты платишь своим слугам, Марк, ручаюсь: некоторые из них не прочь позабавиться, стеная и вздыхая в темноте. И еще. Когда ты переедешь, я уверен, что твои призраки переедут с тобой, если только ты не повысишь им жалованье.
Красс вернулся к разговору о Цицероне и Публии Сулле.
– Оказывается, – сказал он, – Публий Сулла хочет одолжить Цицерону всю сумму, если Цицерон будет защищать его в суде Бибула.
– И если его оправдают, – тихо добавил Цезарь.
