Женщины Цезаря полностью

– Больше похоже на то, как ты организуешь провалы Цезаря, – огрызнулся Гай Пизон. – На твоем месте я бы не женился. Вот я собираюсь оставаться холостяком.

Катон не удостоил его ответом, он просто сидел, подперев подбородок рукой, в глубокой депрессии.

Год выдался неудачным для Катона. Он получил еще один горький урок. Стремясь убрать со своего пути соперников, он оказался вообще без соперников, на фоне которых мог бы выгодно выделяться. Как только Метелл Непот уехал из Рима, чтобы присоединиться к Помпею Великому, значение Катона как плебейского трибуна сошло на нет. Единственный следующий его шаг был непопулярен, особенно среди его близких друзей из boni. Когда цена зерна нового урожая взлетела до рекордной высоты, Катон провел закон, согласно которому предлагалось отдать зерно населению по десять сестерциев за модий, что обошлось казне в тысячу талантов. И Цезарь голосовал за это в сенате, где Катон вначале – и очень корректно – внес это предложение. Более того, Цезарь произнес хорошую речь, в которой отметил в Катоне большую перемену к лучшему. И даже поблагодарил его за благоразумие. Неприятно, когда такие люди, как Цезарь, превосходно понимают: предложение Катона здраво и предотвращает грозные события, – в то время как Гай Пизон и Агенобарб визжат громче свиней. Они даже обвинили Катона в попытке стать большим демагогом, чем Сатурнин, угождая простому люду!

– Нам нужно привлечь Цезаря за долги, – сказал Бибул.

– Мы не можем сделать этого, не уронив чести, – возразил Катул.

– Сможем, если не будем иметь с этим ничего общего.

– Мечты, Бибул! – сказал Гай Пизон. – Единственный способ – помешать преторам этого года получить провинции. Но когда мы попытались предложить продлить полномочия действующих наместников, нас зашикали.

– Есть другой способ, – произнес Бибул.

Катон поднял голову:

– Какой?

– Жеребьевка по преторским провинциям будет проводиться в первый день нового года. Я говорил с Фуфием Каленом, и он с удовольствием наложит вето на жеребьевку на том основании, что никаких официальных постановлений принимать нельзя, пока не решится проблема с Bona Dea. И поскольку, – добавил довольный Бибул, – все женщины твердят, что ничего нельзя предпринимать, а по крайней мере половина сената весьма восприимчива к просьбам женщин, то Фуфий Кален может продолжать налагать вето в течение нескольких месяцев. А нам лишь нужно шепнуть некоторым ростовщикам, что в нынешнем году преторы не получат провинций.

– По крайней мере за одно я могу похвалить Цезаря! – рявкнул Катон. – Он развил твои мозги, Бибул. В прежние дни ты бы до этого не додумался.

У Бибула вертелась на языке некая грубость, адресованная Катону, но он промолчал и лишь кисло улыбнулся.

Катул отреагировал довольно странно:

– Я согласен с этим планом, но при одном условии: мы не будем говорить об этом Метеллу Сципиону.

– Почему? – тупо спросил Катон.

– Потому что я больше не могу выносить эту бесконечную литанию: «Покончить с Цезарем здесь, покончить с Цезарем там», а ничего не получается!

– На этот раз, – уверил Бибул, – мы не можем проиграть. Публия Клодия не будут судить никогда.

– Это значит, что он тоже пострадает. Он – новый квестор, который не получит работы, если не будет жеребьевки, – сказал Гай Пизон.

Война в сенате – судить или не судить Публия Клодия – разразилась после новогоднего фиаско в храме Юпитера Всеблагого Всесильного (значительно лучше отделанного внутри – Катул серьезно воспринял предупреждение Цезаря). Вероятно, потому, что процесс застопорился, решили выбрать новых цензоров. Были возвращены два консерватора в лице Гая Скрибония Куриона и Гая Кассия Лонгина, что обещало тесное сотрудничество цензоров – при условии, что плебейские трибуны оставят их в покое.

Старшим консулом стал Пизон Фруги, усыновленный семейством Пупиев из ветви Кальпурниев. У него была очень сварливая жена. Поэтому он резко возражал против суда над Публием Клодием.

– Культ Bona Dea – вне компетенции сената, – решительно заявил он, – и я ставлю под сомнение законность любых других решений, кроме тех, что уже приняты: коллегия понтификов уже объявила, что Публий Клодий совершил святотатство. Его преступление не отражено в законах. Он не соблазнял весталку, он не пытался вмешиваться в ритуалы какого-нибудь официального римского божества. Ничто не может умалить значения содеянного им, но я – один из тех, кто согласен с женщинами Рима: пусть сама Bona Dea накажет его так, как сочтет нужным, и тогда, когда сочтет нужным.

С этим заявлением был абсолютно не согласен его младший коллега Мессала Нигер.

– Я не успокоюсь, пока Публия Клодия не осудят! – объявил он. – Если нет такого закона на таблицах, тогда я предлагаю сформулировать его! Нечего болтать, что виновного нельзя судить потому лишь, что в наших законах не упомянуто данное преступление! Надо внести в закон такой пункт – специально для Публия Клодия, и я предлагаю сделать это сейчас!

«Только Клодий, – думал Цезарь, – может сидеть на задней скамье с таким видом, словно обсуждаемый вопрос касался всех, кроме него».