— Ах, господи! Наверное, надо встать. Понимаешь, никто и никогда не любил меня так, как ты и, возможно, твой отец. Правда. Тяжело будет вас покинуть.
— Синтия, похоже, ты все-таки плохо себя чувствуешь или еще не совсем проснулась.
Подруга обхватила руками колени и посмотрела в пространство, потом, заметив тревогу на лице Молли, улыбнулась:
— Думаю, невозможно избежать своей судьбы, а где-то в другом месте я стану еще более одинокой и незащищенной.
— Что ты называешь судьбой?
— Ах, малышка, это всего лишь поговорка, — ответила Синтия, вернувшись к обычной манере. — Но сдаваться не собираюсь: хоть в душе я настоящая трусиха, готова бороться.
— С кем? — уточнила Молли, по-настоящему желая разгадать тайну — если тайна существовала — до дна, а затем найти лекарство от того отчаяния, которое переживала подруга, когда она вошла.
Синтия погрузилась в размышления, однако, уловив в собственном сознании эхо последнего вопроса, отозвалась:
— С кем? О! С кем бороться? Конечно же, с судьбой. Разве я не важная молодая леди, над которой навис рок? Право, Молли, детка, какой серьезной и печальной ты выглядишь! Не стоит так за меня волноваться. Я не настолько хороша, чтобы ты переживала. Сама давно мысленно выбросила себя, как ненужный хлам!
— Глупости! Не хочу, чтобы ты так говорила, Синтия!
— А я не хочу, чтобы ты постоянно понимала меня буквально, как ученицы в школе переводили тексты. До чего же жарко! Неужели прохлада больше никогда не вернется? Дитя мое! Какие у тебя грязные руки! И лицо тоже! А я тебя целовала; наверное, тоже измазалась. Правда, почти так же говорит мама? Но ты действительно больше похожа на вернувшегося с тяжелой работы Адама, чем на сидевшую за веретеном Еву.
Сравнение возымело желаемый эффект: чистюля Молли вспомнила, что не успела умыться после работы в саду (забыла из-за Синтии), и убежала в свою комнату. Синтия сразу бесшумно заперла дверь, достала из ящика стола кошелек и принялась считать деньги. Пересчитала раз, другой, словно надеялась обнаружить ошибку и неучтенную сумму, но в конце концов вздохнула и пробормотала с досадой:
— Какой глупой, какой наивной я была! Но даже если не устроюсь гувернанткой, успею все исправить.
Однажды утром, во время очередного визита Осборн сообщил, что Роджер вернулся и уже три дня как дома.
— Так почему же он до сих пор не приехал к нам? — изобразила обиду миссис Гибсон. — Нехорошо с его стороны забыть про старых друзей. Прошу передать, что мы ждем его в ближайшие дни.
Осборн составил собственное мнение относительно ее отношения к Роджеру. Брат ему не жаловался и ничего не говорил про свой последний визит до тех пор, пока тем самым утром, когда Осборн собрался в гости, не позвал его с собой. Роджер передал ему кое-какие слова миссис Гибсон скорее веселым, чем обиженным тоном, но Осборн понял, что ограничения, наложенные на визиты, глубоко его расстроили. Ни один из джентльменов не высказал закравшегося в сознание подозрения, вполне обоснованного, возникшего из того факта, что визиты Осборна — будь то ранние или поздние — никогда не встречали возражений.
Сейчас Осборн подумал, что несправедливо осудил миссис Гибсон. Скорее всего речь может идти о слабости, а не корысти, и лишь раздражение заставило ее говорить с Роджером столь неподобающим тоном.
— Должно быть, все дело в том, что я приехал слишком рано, а это неприлично, — признал Роджер.
— Ничего подобного, — возразил Осборн. — Я появляюсь в любое время, и никакого недовольства не вызываю. Просто тем утром она была не в духе, о чем, уверен, уже давно пожалела, так что можешь наносить визиты когда душе угодно.
И все же Роджер предпочел выждать некоторое время, а когда наконец приехал, оказалось, что ни хозяйки, ни молодых леди нет дома. Подобная неудача постигла его еще раз, а потом пришло очаровательное письмо от миссис Гибсон — не в конверте, а сложенное треугольником:
«Дорогой сэр!
Что заставило вас вести себя настолько официально, что вместо того чтобы дождаться нашего возвращения, оставляете визитные карточки? Стыдитесь! Если бы, подобно мне, видели разочарование на лицах девочек, то не держали бы зла на меня так долго. Вы наказываете не только мою взбалмошную персону, но и других членов семьи. Если приедете завтра как угодно рано и останетесь на ленч, обещаю признать свою вину и покаяться.
Искренне ваша Лили К. Ф. Гибсон».
