Мальчишка, которого Тиль прижимал одной рукой к собственной груди, мог наворотить дел в любую секунду, но помнить об этом у Тиля не хватало головы. На этой мысли он никак не мог остановиться, потому что думал безостановочно другие. Что мальчишка – да как это? – собственного братца уморил своими руками. Что дрожит в дурацком этом полуобъятии, как лист осенний. Кутается в огромную куртку, которую ему старик на плечи накинул напоследок, и она ему такая большая, что пятеро мальчишек бы влезло.
В конце концов Тиль утомился от собственных мыслей, гоняющихся по кругу, как сумасшедшие птицы, и закрыл глаза.
Сколько прошло-то? Дюжины три дней? Когда там была ярмарка и гладкие бока рыжих, как солнце, тыкв? Он купил три сахарных леденца и носил в кармане, чтобы дома отдать мамке и мелкому, а Гратке прямо тут, как только найдёт эту дурынду в толпе. Ярмарка пела, веселилась, желтела и краснела боками спелых овощей, выставленных на всеобщее любование, пестрела осенними цветами. Простенькие прилавки соорудили из старых досок… Вот там, недалеко от двора постоялого, где старик со смешной бородой поил их вчера горячим вином. Прилавки рядками, а потом – утоптанная поляна для плясок, музыканты навеселе. Гратка хотела вечера дождаться, чтобы посмотреть, как начнут плясать, а Тиль всё пытался шутить, что куда ей юбками там махать, не доросла ещё…
До плясок они так и не дошли. Гратка осталась в сердце ярмарки одна, а Тиля уволокли черношмоточники. Он вырывался, и они поступили подло, как всякие маги из столичных и раскормленных: один коснулся пальцем его лба и изъял зрение, а в Тиля поместил сон, крепкий и мутный. В себя он пришёл уже в камере, под хриплое пение и стук железных мисок о ржавую решётку.
Ожидая казни и проводя день за днём в карточном угаре или швыряя деревянные кости на пол столичной «ямы ожидающих», куда свозили ко Дню Милости всех арестованных, Тиль молол языком сам и слушал других. «Ямы» были потрясающим явлением – в одном месте на несколько недель запирали и голоштанных недоумков, и столичных щёголей, которые морщили носы на грязные полы и пресную кашу, пытаясь с горя помереть ещё до казни. Столичные от свезённых с окраин отличались, как холёные лебеди от всклокоченных речных чаек. Но если лебеди задирали головы и выискивали себе подобных, даже не думая терять гордый вид и сокрушаться, то чайки носились кругами, каялись и гадили. Надеяться они могли только на милость короля, и даже если не были обучены счёту, понимали, что из «ям» возвращались единицы и шансы их печально невелики. Столичные же лебеди отличались редкой расчётливостью. Вину не признавали. Сбившись в кучки, обсуждали, как бы так выйти сухими из воды.
