Деревянная башня увенчалась последним кубиком, дрогнула, накренилась и обрушилась на устеленный шкурами пол. Шкуры были овечьи, густая шерсть спрятала шум – только один кубик, кувыркаясь, долетел до голого камня и от души стукнулся.
– Двадцать третий, – сказала девочка.
Потянулась, сгребая простенькие игрушки к себе. Такие могли выстругать в любой деревне. Простое дерево, ни узоров, ни даже лака поверх, того и гляди посадишь занозу. Во дворце таких не водилось и водиться не могло. Если бы кому-то пришло в голову принести принцу кубики, они оказались бы, как положено, разноцветными, с глубокой изысканной резьбой, и их было бы больше, чем двадцать три.
– Сегодня ты сыграешь со мной?
– Нет.
– Жаль. Времени почти не осталось.
Она как ни в чем не бывало принялась возводить башню снова. Худые ручонки подрагивали, словно им и этого веса – кусочка дерева! – было много. Но почему опять на шкурах? Ума, что ли, не хватало убрать их в сторону и строить на полу?
Адо посмотрел вниз и понял, что на этот раз сидит на подставке для ног, обитой красным и золотым. Его няня, тяжеловесная старушка с тугой седой косой, любила класть на неё ноги, сидя в кресле. А где кресло? Адо оглянулся – а, вот же оно. Такое же, как было. Тёмно-красное, глубокое. Спать в нем Адо нравилось больше, чем в кровати.
Он сжал кулаки. Получалось хуже, чем в жизни, но лучше, чем в обычном сне. Тело словно запаздывало, не сразу понимало, чего от него хотят. Шагнёшь порывисто – сначала двинется вперёд голова, потом туловище, потом ноги, и ещё мгновение будешь собирать всё это вместе. Тут всё было такое – между. Наполовину как из жизни, наполовину ненастоящее. Камень ощущался камнем, но не был холодным. Свечи горели и могли оставить ожог, но кожа только краснела, не вздувалась. Шкуры казались мягкими, но разделить клочья шерсти, почувствовать отдельные волоски было невозможно. Если толкнуть тяжёлую дверь, снаружи виднелся коридор, путаный, полный гулкого эха. И никуда не вёл.
Башня рухнула снова. Девочка потёрла нос и принялась опять собирать кубики, загребая под себя. Лицо её казалось обычным, пока пряталось в тени, но стоило ей поднять голову, как некрасивые пятна вспыхивали – точно несколько крупных бесформенных пиявок присосались. На левой щеке, под носом, над правой бровью.
– Зря ты не играешь, – сказала она. – Лучше бы тебе играть здесь, со мной, чем делать то же самое, но там.
