Вариантов выйти из «ямы» живым было два – милость Его Величества или черношмоточники, которые припрутся отбирать жертвенных козлов. Милость была делом удачи: отчего-то считалось, что разжалобить или впечатлить короля самым искренним раскаянием невозможно, и сейчас Тиль отлично понимал почему – король попросту не отличал людей от трактирных табуретов. Люди для него не существовали вовсе, а плачущая табуретка способна разжалобить только конченого пьянчугу. Зато стать из приговорённого жертвенным животным в «яме» считали ничего так планом. Подобравшись к столичным, Тиль слушал и складывал два и два с усердием искреннего дурака: выходило, чтобы понравиться черношмоточникам, которые шныряли по «ямам» не реже раза в неделю, нужно было демонстрировать живость и твёрдость духа. Дескать, если не унываешь и крепок костьми, то не просто козлик, а очень даже упитанный живучий козлище, самое то для служения храму. «Ну да, – говорили, – там оно тоже дело-то неясное: глядишь – год проживёшь, глядишь – двадцать, а ну как и старость встретишь, так это, значит, тяни счастливую палочку!» Тиль тогда не до конца понимал, что всё это значит – год, двадцать, счастливая палочка, но однозначно решил, что тянуть какую бы то ни было палочку у этих хрычей в чёрном не собирается.
Только его заметили и так – сидящего в углу «ямы», молчаливого, изображающего нарочито измождённый вид. Наутро после визита черношмоточников его вызвал комендант «ям», толстяк с краснющим носом, и указал на кривоногий стул, на котором висели аккуратно свежая до хруста рубаха и штаны без единой заплатки. «Оденься прилично, – проворчал, – господа маги по твою душу в полдень явятся». Тиль тогда ничего не понял, потому искренне хмыкнул: «Полюбоваться, что ли?»
В полдень выяснилось, что нет.
А после он только и успевал, что дышать и удивляться. Холодные стены монастыря, стоящего поодаль столицы, внушительного и тихого, гулкие стены горячих купален, сухая речь мага-настоятеля – он единственный среди прислужников Ташш носил не чёрное, а белое, и глаза у него были такие же острые, как у Ташш, какой её ваяли для храмовых залов. Продуваемый всеми ветрами столичный церемониальный храм. Проклятая лента. Проклятый король, будь он неладен. Просторные покои в сердце дворца, в который Тиль и войти-то никогда не мечтал.
