Монастырь задыхался от вони розовых кустов. Умные люди говорили, всё в мире подчинено в первую очередь простейшим законам природы: перед грозой не надышишься, после дождя черви стремятся вылезти на поверхность, ранние оттепели так же вредны, как поздние заморозки. Пока снег не растает, земля не проснётся, пока не наступят сумерки, не откроются ночные цветы, пока не заведёшь петуха, куры не начнут нестись, а козы без козла будут доиться по чайной ложке в день. По всему выходило, первое дуновение, породившее мир, было полно вот этих незыблемых правил – а значит, проклятые монастырские розы давным-давно должны были облететь. Тогда утренний иней ложился бы на тугие тонкие ветки, превращал шипы в блестящие острые треугольники, и никому не приходилось бы втягивать по утрам воздух и чувствовать в запахах холода, земли и старого камня примесь тошнотворной сладости.
Но розы цвели, как умалишенные, и Тиль каждое утро желал одного: засунуть в ноздри по куску ветоши. Говоря честнее, хотел он много чего, но ветошь у него хотя бы была – он каждый день втирал её в каменные полы, рискуя за пару столетий – если бы они у него были, ха – протереть в камне дыру и вылезти с другой стороны земляного пласта. Легенды утверждали, там нет ничего, кроме ладони Ташш, на которой она держит их мир, как блюдечко с печеньем, и Тиль с удовольствием посмотрел бы на неё вживую, хотя сомневался, что кому-то столь могущественному сдалось бы держать тарелку так долго. Если Ташш не глупая, она давно поставила бы её на стол.
И недели не прошло, как он тут, а казалось – вечность.
В дверь постучали, и Тиль отошёл от окна. Ало-белая россыпь ненавистных кустов пестрела внизу, посреди голого потемневшего сада, тонущего в подмёрзшей грязи. Монастырь врастал в землю унылым колодцем. Окна выходили на внутренний двор. Ничего, кроме роз и полудесятка деревянных скамеек, сейчас укрытых тонким слоем инея, там не было. Это называлось здесь «божественный сад».
Стук повторился, и Тиль вздрогнул. Подхватил с кровати шерстяную накидку, торопливо натянул через голову, морщась от того, как натягивается израненная кожа на спине. Оправил ткань, взял с подоконника грубую деревянную фибулу – открытая ладонь, посаженная диагонально и оплетённая лозой. Символ клятых черношмоточников. Не глядя нацепил и вышел, не дожидаясь третьего стука, за которым последовали бы ещё несколько укусов плети.
Величество велел «искоренить дурь из господина Дарованного», и местные наставники не жалели сил. Еще Величество велел «научить господина Дарованного азам мастерства», и в этом они тоже не ленились, надо признать.
