Коридор был пуст. Тиль привычно прикрыл дверь, привычно коснулся пальцами холодного камня, привычно двинулся вперёд, не отнимая руки от стены. Он надеялся, что полные сквозняков стылые коридоры стряхнут с него муторное послевкусие снов, которые никак не удавалось вспомнить целиком. Снились свечные огарки, испачканные в чём-то буром простыни, дымные вихри. Камень отвечал тихим гудением, неслышным, неощутимым. Тиль до сих пор затруднялся понять, каким органом слышал это лёгкое «гу-у-у-м-м». Если задуматься, выходило, что то ли носом, то ли лбом. Со всеми этими «азами мастерства» ему вообще начало казаться, что у него есть какое-то дополнительное тело с дополнительным комплектом кишок и нервов.
Рука скользнула на каменные перила, в лицо дохнула поздняя осень. Улица тонула в мерзких серых сумерках, не желая признавать наступление ещё одного дня не меньше, чем не желал признавать это Тиль. Хмуро скатившись со ступеней, он поплотнее закутался в накидку и потормошил ногой первый розовый куст, встопорщенный густыми белыми бутонами, такими тугими и сочными, что, казалось, тронешь один – и он взорвётся, взметнув лепестки к тошнотворно-грязному небу. Тиль решился, ткнул бутон указательным пальцем. Кожу под лентой, надоевшей дальше некуда за последние недели, запекло. Куст затрепетал в предвкушении.
– Обойдёшься, – сказал Тиль и отнял руку. – И так лопнешь сейчас, тварь колдовская.
Кустов было триста двенадцать. Может, это какое-то особое число, с точки зрения магов, а может, больше в сумрачный стылый двор просто не влезло. Ежеутренней обязанностью Тиля было рассекать тут, по обледеневшим, мощённым камнем дорожкам, находить подвядшие кусты и удобрять их собственным соком. Кровью и жизнью, как делали это маги, которым сила даровалась от рождения и которые не носили лент. Тиль настоящим магом не был – так, полный доверху кувшин. Котелок с кипятком. Ему только и нужно было, что научиться не сопротивляться и не отнимать руку, когда розовые шипы жадно присасываются к ладони. Это, говорили, и есть то, что от него потребуется в конце концов – там, на ритуале. Не сопротивляться и не слишком дрыгаться, отдавая каплю за каплей кровь и жизнь. Левая рука давно напоминала булавочницу, истыканную со всех сторон. Наставники утверждали, что капля крови равняется четверти дня жизни, и, если посчитать, Тиль уже отдал этому клятому саду полмесяца. Может, эти полмесяца пришлись бы на мерзотную осень, когда дряхлый Тиль ползал бы по огороду, собирая поздние сливы, и кряхтел, жалуясь на дрянные суставы, и тогда не очень-то и жалко. А может, это были бы полмесяца душного лета, и он мог бы гулять по начёсанному грозами лесу, тыкать палкой болотные кочки и кормить с руки нахальных непуганых лис, и тогда – жалко.
Впрочем, у него так и так оставалось несколько месяцев, и прелести больных суставов ему узнать было не суждено, поэтому – лихо с ними, с этими потерянными четвертями.
После кормления ненасытных роз юным магам полагалось постигать науку в каменных комнатах, выстуженных осенью: считалось, в холоде мысли копошатся быстрее. Тилю наука не полагалась – он, разогнув спину и обсосав ранки на пальцах, отправлялся мыть полы. Или вощить их. Или подметать. Если под ногами было чисто, вымыто и блестяще, он шёл на кухню и мыл, тёр и таскал. Если и на кухне не было дела, кто-то из наставников, обыкновенно старина Рун, брал по ведру гречки и риса и, размахнувшись, швырял на пол трапезной. И говорил: «Собери». Он вообще опасался мозолей на языке или, может, страдал слабоумием и не мог исторгнуть из себя больше двух-трёх слов зараз, но Тиль если и слышал от Руна что-то, то это было «собери», «подойди», «остановись», ничего умнее. Наставникам, в отличие от мальчишек, дозволялось говорить с Тилем – им, в конце концов, как-то надлежало Тиля учить, – но Рун не считал, что «учить» равно «разговаривать».
Двор наполнился дыханием, шелестом одежд и тихими шагами – это высыпали наружу юные черношмоточники, ещё не заслужившие собственно право носить чёрное с серебром – небытие и дыхание, цвета Ташш. Все они были недоросликами, самое большее по двенадцать-тринадцать лет, и все как на подбор обладали скверным характером. Удивляться было нечему: эту неразумную мелкотню ещё заставляли возиться с обнаглевшими от внимания кустами и трепали за ошибки, но уже отправляли в «Пути милосердия» в сопровождении кого-то из наставников. Значит, эти засранцы уже купались в восхищении и трепете, уже видели, как простые люди отводят глаза и склоняют головы, как пристраиваются к обочине телеги, когда встретится на пути колонна надменных рож.
Они уже обладали правом неприкосновенности и знали, что через пару лет им дозволено будет покинуть монастырь, взять женщину, завести дом и двадцать детишек, и они никогда не узнают, что это такое – годами подавать к столу капусту и горячую воду, потому что ничего другого на остатки медяков не купишь.
