В родную деревню Тиля черношмоточники приходили каждую весну и каждую осень. Осенью наглели и являлись прямо на Осенние врата – ходили между ярмарочных палаток, угощались вином, вешали на шею вишнёвые ожерелья и грызли сушёные ягоды как ни в чем не бывало. Все знали, что господа маги изволят сначала приятно провести время, а потом уж благословить с лихвой земли, и старались задобрить их как только можно. На благословение оставались смотреть всей деревней, только самых мелких загоняли спать, чтобы не начали хныкать в самый неподходящий момент. Это Тиль тоже помнил – как чёрные допивали вино и яблочный лимонад, как человеческие лица смывались, словно воды плеснули на свежую краску, как стихали разговоры и ложился на землю ветер, сколь бы сильно ни дул минутой ранее. Им приносили свечи, длинные, из крепкого тугого воска, и чёрные разбредались по деревне, и до самого утра кругом расцветали золотистые отпечатки ладоней – на деревьях и стенах, поверх изгородей, на косых боках телег и повозок, прямо на траве. Среди чёрных были и взрослые, а были и мальчишки, едва успевшие вытянуться, и этим Тиль завидовал – у них была сила, они могли коснуться куста малины, и на следующий год их выросло бы два, могли погладить по голове старого плешивого пса, и у него переставали подламываться лапы.
Чёрные благословляли земли дважды в год, были лучшими из лекарей, но ни в ком сила Ташш не просыпалась позже детских лет, и мечты надеть чёрные одежды и гладить старых собак бледнели, бледнели да исчезали, а на их место приходило сначала безразличие, потом зависть. Потом, после нескольких столкновений с чёрными, не задобренными ярмарочным весельем, – ненависть.
Тиль нашёл наконец жалобно поникший куст и опустился на колени, ловя ладонями опустившиеся бутоны. Дело шло к зиме, и умирающий куст выглядел самым правильным в этом саду. Всякий раз, царапая пальцы о шипы, Тиль ощущал себя так, словно поливает морковь соленой водой или кормит кур деревянными щепками вместо зерна.
– Что ты делаешь?!
Окрик хлестнул по спине, и следы от предыдущих внушений разом заныли. Тиль оглянулся. Он успел лишь оцарапать руку, и первая тёплая капля только-только наливалась цветом на подушечке безымянного пальца. Ей предстояло упасть на лепестки и расцвести золотом – так мешались кровь Тиля и странная, недоступная ему магия, даримая сейчас ненавистной лентой на запястье. Не его магия. Чужая. Королевская.
Кричали не ему – это он понял сразу, как окинул взглядом двор, и невольно повернулся туда, куда смотрели уже все остальные: к углу сада, где безмолвно вопили умирающие кусты. Тиль уже слышал, как кричит всё, что лишено возможности делать это вслух, – сказывались тренировки; ему надлежало научиться слышать землю, чтобы овечка на алтаре не только лежала смирно, но и могла внимать, как её гибель заглушает рокот изголодавшейся мешанины глины, камней, прошлогодней травы.
Похоже на мурашки, бегущие по воздуху, услышишь раз – не перепутаешь.
Воздух трепетал. «Мурашки» были крупные, невидимыми шарами катились из угла сада к колодезным стенам, разбивались о них, и камень тоже начинал дрожать. Стоит одной собаке завыть на пожар, как через мгновение завоют все, стоит одному зверю кинуться бежать, вспарывая когтями землю, и через мгновение лес хлынет прочь одним потоком, взорвётся птичьими криками и волчьим воем. И только деревья останутся стоять, потому что годами врастали в землю и не могут умереть не там, где родились.
– С ума сошёл! – звонко крикнул монастырский ученик, только что кормивший цветы совсем рядом с Тилем. Аккуратное, словно кукольное лицо, какое бывает только у мальчишек, ещё не начавших по-настоящему взрослеть, шло пятнами. – С ума сошёл, прекрати немедленно, так нельзя!
В углу сада другой мальчишка сжимал в руке сорванный бутон. На окрик повёл головой, как пёс, залёгший у норы и недовольный тем, что хозяин пытается его отозвать. Разжал ладонь, уронил на землю не лепестки уже – пыль. Повернул голову. Тогда Тиль его узнал.
Это был Нилс.
Исподлобья смотрели маленькие тёмные глаза, словно сворованные у куклы и зачем-то отданные человеку, совсем не подходящие по размеру. Раньше их прикрывала встрёпанная челка, делая мальчишку похожим на горную собаку, но черношмоточникам, даже будущим, носить такое безобразие не дозволялось. Тилю тоже отрезали его кудри и сожгли в железной миске, назвали это ритуалом – наверное, Нилсу сказали то же самое.
