– Так вот – а что вы, собственно, тут забыли? Я понимаю, в городских храмах служить – там и деньги, и дел много, пока помолишься за всех просящих, пока исцелишь всех хворых, кого от похмелья, кого от старости. Ну настоящим спасителем себя чувствуешь изо дня в день, сердце, небось, радоваться устаёт! А тут что? Сопливых детишек уму-разуму учить? Да вы и старших-то не учите, я заметил, а только дуралеев неопытных. Вам это в радость, господин наставник, или вы от безысходности?
– А ты всё не наговоришься? – ударилось в лоб, и Тиль только тогда вскинул голову.
Драный лис привёл его к главным дверям, отворялись которые магическим прикосновением, и не абы кого, а местного настоятеля, и согнул спину в поклоне, пока Тиль договаривал свою ерунду про безысходность.
Двери оказались приоткрыты на несколько ладоней, и промозглый ветер хлестал в щель, слизывая с ног тепло.
Тиль изогнул губы в улыбке, не пряча ярость.
– Величество.
Король стоял снаружи и смотрел наружу – словно ему лень было повернуть голову и одарить своего, тьфу, Дарованного хоть взглядом. Чёрный с золотом плащ, золотая лента в волосах, картину бы с него писать, со сволочи такой. Зато не лень было вскинуть руку и изобразить свой любимейший жест, от которого Тиль стиснул зубы, чтоб не заорать. Когда кишки перестало скручивать, он медленно через нос выдохнул.
Он знал, чего хотел Величество – приветствия по всей форме. Это значит – выйти к нему, рухнуть на колени, поцеловать эту самую руку, которая обожает ввергать его в мучения, сказать одну из великого множества формул вежливости. «Смиренно преклоняю колени пред избранником Ташш», «Пред милостью вашей, государь», «Доброго дня, Ваше Величество». Утро размыло чудовищный сон, но Тиль ещё помнил, что костры и простыни, толпы встревоженных магов, падающие на землю красные бисеринки – это не выдумка, а самое что ни на есть настоящее. Тиль не очень-то хотел в самом деле примерять на короля шкуру того, кто просидел неделю в измученном хворями замке, ежеутренне наблюдая густой чёрный дым от погребальных костров, но отчего-то примерял – и сам злился. Знать-то дворцовую наверняка лечили вперёд всех, а кому досталось – так это слугам. Простому люду. Это только говорят, что Ташш всех тёплыми ветрами осеняет и разницы не делает. Она-то, может, и нет, а Величество-то не дурак велеть магам лечить кухарок каких-нибудь вперёд дружков своих из великих Советов… Тиль уж насколько не сведущ в этих дворцовых делах, а какие-то вещи понимает. Поговорку про лодку, в которой дыры ковырять не надо, когда на середину реки заплыл, не зря придумали…
Это деревенского парнишку можно раз – и жизнь вон.
Холодок поднялся от щиколотки вверх, пощекотал позвоночник. Тиль вздрогнул. Глаза вдруг защипало, словно кинули в лицо горсть песка.
Внутренности сдавило опять, на этот раз не воспоминаниями, а усилием неугомонного короля, и Тиль плюнул и рявкнул:
– Подойти-то дай! Пожалуйста.
Рванул тяжёлую дверь, упал на колени, не глядя, ткнулся губами в ненавистную руку.
– Приветствую, Ваше Величество, – и фразу выбрал самую короткую, какую только можно было. Рука в перчатке убралась в запах плаща. На Тиля король по-прежнему не смотрел, только сказал:
– В Солнцах и прудах мор. Это, кажется, твоя родная деревня.
Конь Тиля подвернул ногу на ровном месте и теперь прихрамывал и недовольно вертел башкой. Пришлось спешиться и взять дурачка под уздцы. Благо оступился он уже после Летнего моста, увитого голыми виноградными вьюнками и под конец осени нисколько не оправдывающего своё название. Пути оставалось с полчаса неторопливым шагом, и по обе руки уже показывались затянутые ряской заводи. Ещё не пруды – старые прудики, уже наполовину, а некоторые и на три четверти ставшие болотами. Летом они одуряюще пахли тиной и орали лягушачьими голосами, сейчас – дремали, готовые покрыться льдом с первыми морозами.
