Жертва короля полностью

«Мне жаль», – говорит чей-то голос, и огонь жадно слизывает штору, как пенку с варенья. Трещит камень, гудит тугой упругий жар. Огонь кидается к мужчине, преспокойно оправляющему рукава чёрной мантии, замирает у его ног, угрожая, как цепной пёс. Человек поддевает мантию на плечах большими пальцами, укладывает заново, оглаживает левое плечо, потом правое. В тёмных волосах поблескивает золото. «Мне тоже жаль», – говорит он, и огонь слизывает и его всего, целиком, без остатка.

Женщина на золотых тканях, усыпанных головками белых роз. Бескровное лицо, светлые локоны до пояса, руки сложены на груди, как и положено. У него в руках – ещё одна роза, и он поднимается по ступеням босыми ногами по струящемуся золоту и кладёт её между скрещённых тонких ладоней. Собственные руки дрожат и не чувствуют ничего.

Пергамент, исписанный буквами не крупнее игольного ушка, и расцветает чернильная надпись: «Волею нашего Королевского Величества…»

Лопоухий, совсем юный черношмоточник на постаменте, похожем на сцену уличного театра. Солнце бледное, розоватое, наползает на камень этой совсем-не-сцены, и кто-то говорит: «Час настал. Да свершится». Черношмоточник, не меняясь в лице, снимает с руки перчатку и вытягивает руку перед собой.

Земля ударила под лопатки, что-то звеняще-тяжёлое – по затылку, и Тиль окончательно провалился в темноту.

– Я вижу, дорогуша, у тебя проблемы, – сказал какой-то полоумный.

Он сидел на куче соломы, дымил вонючим сладким свёртком из дурманящих трав и улыбался. По полу уже грохотали шаги – преследователи все как один носили сапоги с металлическими подковами, выпендрёжники, каких даже в столице не встретишь, да великая богиня, даже королевские мальчики из личной гвардии не носят такое!

Радка выругалась, прижалась на мгновение лбом к деревянной дверце денника. Шаги грохотали, лошади ржали и шумно, с присвистом дышали, дурачок на соломе улыбался, как ненормальный. Протянул руку:

– Ты садись. И, знаешь, подыши. А то мало ли что.

– За мной погоня! – рявкнула Радка, саданув по деннику кулаком. Скрываться уже не было смысла – если солдаты не идиоты, а они не идиоты, то уже окружили конюшню и могли разводить огонь и стругать капусту в котелок. Торопиться им теперь некуда. Они ещё не догнали, но уже победили.

– Садись, – повторил полоумный. – Погони – дело утомительное. А ты посидишь, воздухом подышишь, с приятным человеком поговоришь. Глядишь, само всё и уладится.

Он был одет, как деревенский дурачок: нараспашку рубаха, на поясе дурацкий зелёный платок, на шее какие-то свистульки на верёвке – птичка, мышь и, кажется, кошка. Или собака? Он заметил, куда она смотрит, просиял, поднял к губам птичку и подул ей в клюв. Раздался тонкий противный свист.

– Делать хороший звук я ещё не научился, – поделился он. – Пока это всё – орудия страшных пыток. Но выглядит ничего, да?

Он был белокожий и лохматый, носил на затылке путаный пучок волос, на щеках и подбородке – светлую щетину.

Радка моргнула, прислушалась – шаги и голоса ещё звучали прямо тут, за тонкими стенами. Бежать было некуда. Совсем. Радка опустилась на пол в противоположном углу от дурачка, обняла руками колени – рукава давно потемнели, в пятнах, вот земля и глина, вот мёд, которым её вчера угостили, пожалев. Уронила на колени голову.

– Села на пол, – фыркнул дурачок. – Ну как будто рядом со мной тут плохо пахнет или что? У меня тут солома, между прочим. Помягче будет. Ну ладненько, я сам тогда.

Как он поднялся, Радка не услышала, только невнятный шорох. Но когда на руки упало несколько соломинок, она вскинула голову и отпрянула, ощетинившись и нелепо дрыгая ногами, пытаясь отползти поскорее и подальше.

– Отойди!

– Тю, – улыбнулся дурачок, прижимая к груди охапку соломы. – Скажи ещё, я такой страшила, чтоб от меня уползать с воплями.