Давным-давно деревня называлась просто – Солнечная, пока мимо не проехал черношмоточник-ренегат. Может, они тогда и не носили чёрное, это было, ещё когда прадед Тиля был мальчишкой. Тогда в королевство ещё пускали чужеземцев, мимо деревень сновали обозы торговцев, завёрнутых в пёстрое шмотье – это значит южане, или в меха – это северяне, и на праздники забредали иногда потанцевать и поцеловать землю на удачу бродячие народы. Но сами-то черношмоточники тогда точно существовали во всей их красе, и тот отверженец был из них. Он пришёл в Солнечную на закате, попросил напиться воды, с улыбкой поведал, что его изгнали и жизнь его кончена, стукнул кулаком по земле, и кругом разверзлись два десятка озёр. «Я родился у моря, не в этом краю, потому дарю вам море и рыбу», – сказал он, лёг и умер. Половина озёр оказались солёными, и плескались там морские рыбины, невесть откуда взявшиеся, половина – пресными. Так и оставалось спустя годы.
Потому – Солнце и пруды.
На деревянной табличке, заботливо вкопанной в землю на подъёме тропы, так и было написано, только слитно: «Солнцеипруды, пожалуйте!» В груди закололо, стоило взгляду коснуться сушёных ромашек, заботливо собранных в букет и проволокой закреплённых на верхушке таблички. Когда Тиля увозили, они уже висели тут. Только жёлтые головки тогда не успели наполовину облететь.
– Никого нет, – сказал Тиль и сглотнул.
Деревня была как на ладони, и деревня была безлюдна. Наглухо закрытые двери, пустые дворы. Кое-где бродили, глухо переругиваясь, рыжие и белые куры. Вдалеке выла собака. Ноги сами понесли вперёд, по хрустящему инею. Вот дом немого Герна, тёмные окна, растрёпанное гнездо аиста над дверью, дальше – дом старушки Вольхи, обнесённый свежим крепким забором, и крыша тоже крепкая, и сам дом словно вчера построили – у Вольхи шестеро сыновей, из них три плотника, два кузнеца и один каменщик. Ещё один дом, и ещё один, и там, за ним, как раз должен быть…
Он только успел представить, как навстречу вылетает Гратка, а мелкого мать успевает словить за край рубашки и отругать: «А одеться!», как шею сдавило, точно цапнули за ворот, но сомневаться не приходилось: едва ли Величество соизволил бы прикоснуться к Тилю своими чистыми ручками. И точно: зыркнув через плечо из-под встопорщенной чёлки, Тиль обнаружил венценосного слезающим с коня.
– Я говорил, Дар. Не смей меня обгонять.
Воздух встал в горле холодным комком, смешался с отчаянием, но Величество, потеряв к Тилю интерес, уже направился вперёд уверенным шагом. Точно знал, куда. Точно это он тут вырос, он лазил смотреть аистиные яйца, оскальзываясь на шаткой лестнице, он таскал в кармане хрящи для местных собак и знал все собачьи имена. Непонятный зуд, всю дорогу изводящий Тиля на нелепую болтовню, растёкся по рукам и ногам опять, пощекотал горло.
В десяти шагах уже возвышался дом старосты – крепкие бревна, запах стружки и мокрой собачьей шерсти. За низкими колышками забора покачивались пустоголовые подсолнухи.
– Боишься, я добегу до несчастных первый? – крикнул Тиль, прибавляя шаг. – И не дам тебе поиграться в «раз, два, убит»? Ты, король, спать спокойно не можешь, пока парочку человек пред очи богини не отправишь?
Он видел: гладкий шаг сбился, замедлился. Прямая спина дрогнула, словно король был бумажным человечком и мог вот-вот сложиться пополам. Ликование кольнуло в груди: не такой уж он и железный, смотрите, как легко задеть.
– Не нравится, когда кидают правду в лицо? – хмыкнул Тиль, нагоняя.
– Не в лицо.
– Так ты признаёшь, что по крайней мере это чистая правда? Великая Ташш, обрати слух свой на нас: король этой земли признался, что он – изверг и душегуб! Тебя этому с пелёнок папа с мамой учили, а, Величество?
Улыбка треснула и осыпалась с подрагивающих губ. Тиль отшатнулся от тяжёлого и, кажется, ничего не выражающего взгляда. Отшатнулся, забарахтался прямо в воздухе, не смог сосчитать, сколько у него рук, захлебнулся ужасом. Это было как упасть навзничь, только он не падал или падал слишком долго. Белые ресницы, уродливые сине-красные полукружья под глазами – вся жизнь сузилась до этих глаз и взорвалась, расшвыривая осколки.
