– Не приближайся, – предупредила Радка, не сводя с него глаз. Он стоял, наблюдая. Высокий, дурацкий, и всё та же улыбка от уха до уха.
– Ой, да ну что ты, – сказал миролюбиво, как какая-нибудь старушка любимому дитятке. Как Магда говорила, как давным-давно – бабка и мать. «Ой, да ну что ты, Радонька, слёзы льёшь, ой, да ну бросай ты это».
Опустился на корточки, и стало видно, что на штанине у него дырка. Круглая, словно пальцем проткнули. Радка отодвинулась ещё дальше, упёрлась в угол, стукнувшись затылком, и вдруг всхлипнула. Сердито утёрла нос. На руке остался грязный след – то ли сажа, то ли ещё что. Это откуда? Это где она так измазалась?
– На носу ещё, – подсказал дурачок. – На самом кончике. Вот тут.
Он оказался проворным – коснулся её носа своим длинным белым пальцем раньше, чем она успела что-то сказать. Сердце дрогнуло, сжалось, подпрыгнуло куда-то к горлу, выталкивая подступившие всхлипы наружу. Дурачок – чудом пока живой дурачок – улыбнулся шире, согнул палец, потёр её нос костяшкой.
– Ну, вот теперь, – вздохнул, как будто свершилось в его жизни что-то прекрасное и долгожданное, – теперь-то всё в порядке.
– Я лихая, – всхлипнула Радка и сразу же засмеялась, спрятав лицо в коленях, затряслась, давясь хохотом и слезами. – Я лихая, лихая, а ты теперь…
– Да что я, что я.
– Умрёшь.
– Да прямо-таки умру. – Он засмеялся тоже. Травяной сладостью запахло совсем рядом, и плеч коснулись тёплые ладони. – Ты не выдумывай, ну сколько в тебе этого… Как вы тут говорите, лиха? Сколько его в тебе, ну, скажи? Да как яду в пчёлке. Ужалишь кого, ну поболит у него немножко, ну и всё. Тю, надумала…
Внутри уже стучали металлические набойки, бились о стены голоса:
– Так, вы – направо, вы – налево, обыскать все углы, каждое стойло проверить, никуда девка не могла деться! Найдёте – не подходить, оружие выставить, ждём чёрных! Будет лезть – бить на поражение!
– О, – сказал дурачок шёпотом, – смотри-ка, и тут зашумели. Сильно ты их напугала, да? Ну, подожди немного.
– Пусто! – хлопнула дверца денника у самого входа.
– Пусто! – ещё одна.
– Пусто! – совсем рядом, а следом вскрик.
Как будто кто-то там палец о булавку уколол или уронил что, оступившись, и прямо на ногу – удивления больше, чем боли.
Дурачок стоял посреди денника, улыбался, чуть ли не пританцовывал. Пальцы его двигались, словно перебирали невидимые струны. Один вскрик, второй, тихое «ох», громкое ругательство, ещё одно и целая бранная тирада.
– Глаза! Глаза мои!
– У меня волдыри!
– В-воды, в‐воды, я…
– Я не чувствую н-ног! Ног, ног не чувствую!
– Да всё ты чувствуешь, – будто бы обиделся дурачок. – Я тебе чесотку подарил, а не паралич, ишь, умник.
Удар, скрип двери, свист ворвавшегося внутрь ветра. Сквозняк пронёсся по полу, влез под юбку, пуская по коже мурашки. Радка подняла мокрое лицо, ничего не понимая.
Дурачок оглянулся, сияющий, безмятежный.
– Дорогуша, а оседлай-ка двух коней, а?
По лицу елозила мокрая дурно пахнущая тряпка. Наверное, это должно было быть тем, что называли «отереть лицо усталого путника» или «промокнуть лоб больного», но едва ли эти вещи предполагали текущую за шиворот холодную жижу. Тиль поёжился, когда
На него глядела Гратка. Глядела и выжимала в таз коричневое уродливое мочало. Тряпка, ошмётки вялой травы, маленькие зелёные пузырьки. Руки у Гратки тоже были зелёные – аж по локоть. Рукава она предусмотрительно засучила.
– Моя сестра, – пробормотал Тиль. – Надо же, как я хорошо упал. Неужели помер до нужного часа? Вот Величество взбесится.
По протянутой ладони шлёпнули этим самым мочалом, но Тиль не сдался: перехватил смуглую руку, швырнул мочало в угол, на горбатый дряхлый сундук, услышал сырой шлепок и хмыкнул. Гратка всё смотрела и смотрела – лоб мокрый, щёки – тоже, а веснушки всё такие же издевательски яркие, наверняка до сих пор их ненавидит. Тиль приподнялся на подушках, приоткрыв рот и не соображая даже, что это за подушки, что за дом, чей там сундук сутулится в углу. Это было как напиться после того, как на спор перебежишь огромное поле, как выйти на холод после того, как вечность кашлял и кутался в простыни. Гратка, Гратка. Так и не стала носить косы, вяжет волосы пышным узлом на макушке, так и не надевает платьев, только на рубашке появилась аккуратная вышивка – птицы какие-то, кто это, ласточки? Такие красивые ласточки, такой широкий ворот, такое оголённое узкое плечо.
– Жениха завлекаешь? – Тиль ухмыльнулся, ущипнул её за плечо.
Гратка сердито оправилась, ссутулила плечи, и Тиль сразу устыдился: ей же всего тринадцать, а он, олух, начал тут…
– Осёл ты. – Голос был у неё такой же хриплый, как после простуды. Мама всё надеялась, подрастёт и станет разговаривать «хоть немного по-девчачьи!», но это всё материнские грёзы: Гратка даже младенцем орала хрипло, как злобный лесник в пелёнках. – Порвала, пока мы тебя тащили. Ты орал, будто напился вусмерть и сны наяву смотришь.
