Он отшатнулся бы, но Финн держал крепко, как разбушевавшегося пса, и каждое слово падало полноценной оплеухой. В горле заклокотал смех, сглотнуть не получилось – вырвался наружу нелепым бульканьем. Взгляд у дяди Финна потяжелел ещё сильнее, выцвел, словно этими звуками Тиль умудрился разочаровать ещё раз и навсегда. Почему? Потому что посмеялся над благодарностью, которую ему вменили в обязанность? Короля Финн не узнавал, считал его обычным магом – те иногда путешествовали в парах, и один служил другому бурдюком с водой. «Бурдюки» уставали сильнее, и хотя их тоже отбирали частенько из осуждённых, лишая права отказаться, никто не ждал, что они помрут за благополучие земель. Хватка ослабла, и Тиль сглотнул влажный колючий комок в горле и, склонив голову, сказал:
– Это несправедливо, Финн. Ты не знаешь, что произошло.
– Ты нарушил закон во второй раз, но вместо заслуженной казни был передан храму в служение Ташш. – Казалось, стать ещё равнодушнее взгляд дяди Финна не мог, но нет, стал. – А теперь вместо того, чтобы помогать умирающим людям, жалуешься на судьбу. Мне стыдно за тебя, Этиль. Господин маг, я отведу вас, идёмте.
За Величеством Тиль следовал как приклеенный и не поднимая глаз – впервые так, как и подобает в его положении, даже кулаков не сжал. Финн был не прав, не понимал ничегошеньки – их солнечная, не знающая прежде бед деревня стояла слишком далеко от столицы.
Деревни вообще чем дальше, тем чаще жили в каком-то своём мире. Короля считали чуть не отцом всех земель, магов – добрячками с золотыми искрами в рукавах, традицию казнить после второго преступления, будь то сворованное яблоко или заморённая корова, – печальной необходимостью. Доходило и до поехавших мозгов: говорили, что в творящих зло расцветает лихо, и, если не предать этих несчастных смерти, лихо даст плоды.
– Кто живёт в этом доме?
Тиль споткнулся, взмахнул руками, но всё равно влетел носом в спину Величества. Финн глянул, как на слабоумного, Величество медленно развернулся, мазнул светлыми равнодушными глазами, но только и сказал:
– Смотри под ноги.
Финн качнул головой и положил широкую ладонь на грубую деревянную дверь. Погладил вдруг, как если бы она была живая.
– Здесь живет Ильда. – Голос надломился, сделался хриплым. – Родового имени у неё нет – сирота.
– Вы разве не даёте родовые имена по имени деревни, если дитя не знает семьи? – уточнил равнодушно Величество. Тиль на подобный тон и не подумал бы отвечать, когда интересно – так не спрашивают, но Финн не обиделся.
– Так оно и есть, господин маг. Только Ильда не отсюда и гордая чересчур. Нашего имени не приняла ни для себя, ни для сына.
Величество кивнул, и Финн, стукнув кулаком для порядка, потянул дверь на себя – и отшатнулся, спрятав лицо в ладони, когда дверь подалась на него слишком резво и ударила по носу. На пороге возник мальчишка Тилю по плечо, встрёпанный и злой. В правой руке он сжимал внушительных размеров сковороду.
– Пошли вон, – прошипел он, и сковорода опасно взметнулась.
Финн выругался, смахивая на крыльцо кровь.
– Тино! Какого лиха?!
– Мама не желает вас видеть, – твёрдо заявил Тино и только тут увидел Тиля. Или только тут признал вечно разболтанного, в рубахе нараспашку и с идиотской улыбкой Этиля в мрачном, выряженном в чёрное юнце на пороге. Глаза его стали как две монеты, и он брякнул: – Ты не помер, что ли?!
– И я тебя рад видеть, – пробормотал Тиль. – А кого конкретно ты, скажи, собрался лупить сковородкой?
– Всех, – вскинул острый подбородок Тино. – Мама сказала никого не пускать.
– А ну как к вам сам король явится? – не удержался от кривой улыбки Тиль, но искра веселья тут же потухла, когда этот идиот заявил:
– Да пусть попробует, я и ему по морде так вмажу, что улетит. Это вообще всё из-за него! – и для убедительности перекинул сковороду в другую руку.
Тиль, сглотнув, порывисто шагнул вперёд, выдрал чугунное оружие из крепко сцепленных пальцев, свободной рукой сграбастал дурака за шкирку и втолкнул в дом, походя шепнув в ухо:
– Не дури.
Он знал Тино давно. Хорошенько познакомился с ним в прошлом году, когда какой-то дурачок стал приносить к порогу их дома самодельные уродливые букетики и малину, завёрнутую для сохранности в кленовые листья. Что они предназначались Гратке, ясно было как день – кому ещё-то? Показываться дурачок отказывался, дары приносил до рассвета, и всё бы ничего, но умудрился он как-то перепутать безобидные лютики с «лютиковой порослью» – сорная дрянь, нет-нет да всходит, на вид почти то же самое, только лепестки самую малость острее, а если потрогаешь, то через пару часов с рук кожу сдерёшь, так будет зудеть. Гратка ревела до вечера, купая ладони в холодном тазу, а второго несчастного нашёл у дальнего пруда Тиль – ругаясь сквозь зубы, тот пытался остудить зуд, обмазываясь илом.
– Убирайся! – Тино забился, как ворона в силках. – Тиль, убирайся, она не хочет, дай ей умереть спокойно!
– Чего? – Тиль уже собирался отпустить этого бешеного, но передумал и встряхнул ещё раз, понизив голос: – Ты что такое болтаешь?
