– Ты что, – хохотнул Тиль, – дерёшься впервые?
Он уже почти ничего не видел. Сырая холодная земля, кровь в ушах, ненавистное лицо напротив его собственного. Король не ответил на подначку, но вскинулся, переворачивая Тиля на спину, и нависал теперь сверху, всклокоченный, злющий парнишка, а никакой не поганец венценосный. Взлетел кулак, рухнул вниз, разбивая нос. Во рту стало солоно. Тиль сплюнул, не глядя и надеясь, что попадет поганцу в лицо. Пнул его коленом, пытаясь скинуть, и почти скинул.
Они катались по земле, как сцепившиеся коты, изо рта у Тиля вырывалось то рычание, то хохот.
Он надеялся, что Тино успеют увести. Утащат за руку, за шкирку, да как угодно, посадят на коня, дадут пинка до самого дальнего уголка земель. Но когда Тиля оттащили, он успел заметить, что Тино так и стоит с камнем в руке, таращась на их позорную, никуда не годную драку. «Да кто вообще так дерётся, Величество ты несчастное, а?» Его вздёрнули на ноги, и тут же руки обожгло, стягивая запястья, и полыхнуло вокруг шеи, словно на неё накинули горящую верёвку.
И вдруг по воздуху словно плетью стегнули.
– Господа маги! – Голос был зычный, твёрдый и знакомый до желания немедленно обернуться и кинуться навстречу, но, когда Тиль попытался, дыхание перехватило: невидимый ошейник затянулся туже, вспарывая кожу яростным жаром. – Господа маги. Вы оказали нам огромную услугу, вытравив мор из нашей земли. Позвольте поблагодарить вас и предложить вам кров и пищу.
Это звучало как «а ну, немедленно идите есть, остолопы», как всегда звучали у матери подобные вежливые предложения.
– И зачем вы, скажите на милость, пристаёте к мальчику? Да не к этому беспокойному драчуну, а к этому. Если Тино сделал что-то предосудительное, то вам стоит вспомнить ваши же законы: он дитя, пребывающее в горе. Всё, что он сделает в день утраты и что не привёдет к непоправимому, должно быть прощено, как велел Его Величество Адлар в конце весны три года тому назад.
Он велел что?!
– Верно. – Меньше всего Тиль ожидал услышать невозмутимый голос Величества. Невозмутимый и самую малость гнусавый – ага, значит, до его носа Тиль тоже добрался, ха. И всё-таки – что он, помилуй богиня, велел? – Однако мне известно, что этому мальчику уже минуло тринадцать, что лишает его статуса «дитя».
– Не минуло, – возразила мать. – В конце зимы будет. Дитя, как оно есть. Ужин стынет, господа, идёмте же. Тино, попытаешься швырнуть в господина мага ещё хоть что-то – я, честное слово, собственноручно тебя выдеру, не посмотрю, что ты дитя и в горе. Ильда из тебя не дурака растила. Опомнись, живо.
Тиль узнавал каждую нотку, каждую смену интонации. Для жрецов и короля эта незнакомая женщина звучала просто грубоватой напористой деревенщиной, не больше, но он слышал – она взволнована, в чистом ужасе. Что угодно сделает, чтобы только не дать навредить Тино и отвлечь жрецов от него, от Тиля. Улыбка расползлась по губам, не желая убираться.
Затылок зачесался, будто кто-то коснулся его тяжёлым взглядом, и Величество приказал:
– Да будет так. Мы примем вашу благодарность в виде еды и крова и отправимся в обратный путь на рассвете.
Первым делом мать поделила их на приличных и оборванцев. Первых – заинтересованно принюхивающихся, как гончие псы, черношмоточников – отвела в кухню, вторых – Тиля и Величество – чуть ли не силком затолкала в спальню. Исчезла и вернулась с тазом горячей воды, заявив, что в таком виде садиться за стол – это плевать в лицо всем приличиям. И, смочив в воде тряпицу, принялась стирать кровь и грязь с лица Тиля.
Он почти испытал благодарность к черношмоточникам, которые нацепили на него ошейник, лишая голоса: сам бы не удержался. Или шутил бы, как последний дурак, или уже ревел бы матери в юбки.
– Вы не стойте, господин маг, – сказала она Величеству, застывшему посреди спальни и явно плохо понимающему, что он тут забыл. О землю его так приложило, что ли? – Вон там присядьте на сундук да или хоть на постель.
Величество поглядел на сундук, где стопкой были уложены шерстяные одеяла, на постель, посреди которой утопала в одеяле деревянная лошадка на деревянной же подставке, и так и остался на месте. В комнату скользнула, скрипнув дверью, Гратка, поставила ещё один таз и тут же подскочила, оглянулась, завозилась.
– Ринко, ты что тут! Ну, уходи!
Тиль вытянул шею. За Граткины юбки цеплялся, упрямо пряча лицо ниже глаз, мелкий. Глаза зато были внушительные – как у кота, которому хвост прищемили и так и оставили. Тиль зыркнул на Величество, аккуратно отстранил материны руки – локтем, собственные-то ещё были связаны, подмигнул мелкому, открыл рот…
Забылся. Повесил голову, закашлялся – и тут же понял, что на горло больше ничего не давит. Издал на пробу короткое «кхм», удивлённо глянул на Величество и наконец цокнул языком на мелкого:
– Чего трусишь, а?
– Не трушу, – тут же повёлся мелкий и вынырнул из-за Граткиной спины, протопал вперёд, гордая редиска на двух ногах, коснулся толстым пальцем распухшего носа Тиля, возмутился совсем как мать, бывало: – Ты опять дрался?
– Нет, – соврал Тиль. – Это я упал.
