Жертва короля полностью

Он не желал никаких подарков и не желал играть, но сейчас была его очередь, и ему ни за что не положить на вершину кусочек дерева, не обрушив всё разом. Руки не дрожали, сквозняки не расшатывали основание, но в каждом ударе сердца звучало: проиграешь, проиграешь, проиграешь.

– Ну же, – подбодрила девочка. – Ты уже начал играть, нельзя топнуть ногой и уйти, так только капризные дети делают, а ты – настоящий король. Давай же, твой ход.

Рука стала тяжёлая, словно выточенная из камня. Адо сделал свой ход, не глядя, задержал пальцы на деревянных гранях. Оставалось только отпустить.

Пальцы разжались – за дверью кто-то тихо и заливисто засмеялся – и дрогнули.

Башня рухнула, знаменуя поражение.

Он распахнул глаза, когда луна остановилась напротив окна и щедро плескала в комнату белый свет. Он полулежал на кровати, кое-как, нелепо, ноги оставив на полу и едва коснувшись головой подушек – тело предало, позволив усталости победить. Затёкшая шея заныла, когда Адлар повернул голову.

Смех не исчез – перетёк из сна в явь, прыгал по дому, отскакивая от стен, раздражая.

– Серьёзно, – и конечно, никому другому, кроме как Дару, этот голос принадлежать не мог, – серьезно, мать, из всех моих шестнадцати долгих лет ты лучше всего запомнила вот этот ужас – как меня чуть не сожрал козёл и как я делал суп из улиток?!

– Я всё запомнила, но эти истории – мои любимые. И хватит так хохотать, младших разбудишь. И этого твоего мальчика.

– «Мальчика», – хмыканье, – скажешь тоже. Ну что ты вздыхаешь, а?

Голоса стихли, унявшись до умеренного бормотания. Адлар сел, разминая плечи. Во рту было кисло, молоко в кружке подёрнулось морщинистой плёнкой, да и не унимало оно жажду, эта женщина зря решила его ублажить таким простецким способом. Что она думала, он оценит и отпустит её ребёнка?

Молоко, эти её пляски заботливые, тёплая тряпица у лица, суп душистый. Да лучше бы она в ногах валялась и рыдала – к такому Адлар привык, отмахнулся бы, переступил, а эти мелкие жесты зацепили, оцарапали, и ссадины теперь противно зудели.

И ужасно хотелось пить. Поднявшись, Адлар дошёл до порога, коснулся рукой косяка, прислушался. И качнулась перед глазами темнота, разбавленная белым светом, качнулись очертания дверного проёма, порожка под ногами, округлостей брёвен, щелей между досками пола.

Он стоял в полный рост – и одновременно сидел, уронив голову на чьи-то колени, и его волосы перебирали тёплые руки. Щекам было мокро и холодно, подрагивали упрямо стиснутые губы, сдавались, хватали воздух, пытались сложиться в улыбку, и проталкивалось через них тихое:

– Мам. Мне так ужасно страшно, если честно.

Ладони в волосах тяжелели, гладили виски, вытирали слезы.

– Ну что ты, – шептали сверху, и от этого голоса внутренности сводило до желания вытолкнуть наружу крик надсадный, отчаянный. – Ну что ты, маленький.

Адлар отшатнулся, резко провёл по глазам, надеясь стряхнуть чужое, как паутину, налипшую на веки. В начале лета и в самых ухоженных садах нет-нет да и влетишь лицом в эту пакость, липкую и тонкую, почти неощутимую для пальцев. Не помогло – по затылку ещё бежали мурашки от чужих прикосновений, и чужой шёпот касался ушей. Адлар остановился возле окна, стиснул пальцами подоконник. Спокойно. Ты опытный маг. Нащупай эту связь, отодвинь её. Порвать не выйдет – у него твоя лента, но отодвинуть, отдалить, чтобы не слышать и не чувствовать…

– Мам, ну ты-то не плачь, у тебя уже годы не те, морщины будут, – дрожала на не-его губах слабая улыбка, и лёгкая рука опустилась на не-его затылок, намечая затрещину.

– Ну ты наглец, а.

– Не наглец, а правду говорю, у тебя вон уже на лбу какая штука здоровенная, когда хмуришься, а если ты ещё решишь замуж выйти и новых детишек рожать, что ж ты с ней делать буд… Ай, ну хватит!