Треск, насторожённое дыхание коня – и ничего кроме. Тиль машинально тронул ленту на запястье и кое-как сполз на землю. Побрёл наугад, прижав к носу рукав. Под ногами шелестели сухие листья, проседала мягкая земля. Пару раз Тиль чуть не налетел на деревья – стукнулся сначала локтем, потом – плечом и там и остался, прислоняясь плечом к толстому клёну.
И услышал стон.
Шагнул на звук, запнулся о что-то мягкое, рухнул на колено, нашарил чужое плечо, второе, наклонился ближе. Из дыма вынырнуло пустое, пепельного цвета лицо.
– Ты сдурел, Величество?! – заорал Тиль, зашёлся кашлем до рези в животе.
Обхватил руками горячую безразличную голову, приказал сам себе: успокойся. Это ты почти валяешься, а Величество вон сидит на коленях, спина у него прямая, ну подумаешь, выглядит, как покойник, мало ли. Уймись, Тиль, уймись, потряси его хорошенько, глядишь, и очнётся.
Не очнулся. Лента прикусывала запястье до раздражающего зуда, и если Тиль успел хоть что-то понять правильно, это означало, что с Величеством что-то не то, но «не то», не смертельное. Или, напротив, лента не горит огнём – значит, Величеству скоро конец?
– Земля, – вдруг дрогнули безвольные губы.
– Что земля?!
Пустые глаза на миг ожили, озарились снисходительностью, закатились немного, и Величество хрипло изрёк:
– То.
И опустил голову, шумно выдыхая.
Тиль подавился истеричным смешком. Отлично. Прекрасно просто. Земля – то. Да кто тебя учил языком пользоваться, дурачье ты коронованное.
– Перчатки хоть на месте? – пробормотал Тиль, приподнимая сначала одну руку Величества, потом вторую. Перчатки были на месте, обе, но руки под ними горели так, словно Величество помирал от лихорадки. Тиль тронул его за лоб, выругался: да не то чтобы «словно».
Треск стал ближе и громче, наполнился перепуганными голосами, плачем и яростными вскриками, и во всём этом Тиль вдруг услышал что-то ещё – протяжный, гулкий, раскатистый вой.
Как там сказал Величество? «Ты пока не слышишь землю»?
Теперь Тиль слышал. Земля выла, негодовала. Кажется, могла бы ругаться – ругалась бы, да ещё и последними словами, каких самый лютый пропойца себе не позволит.
– Надеюсь, не помру, – пробормотал Тиль, одним движением содрал с себя накидку, рубашку, рухнул спиной на землю и закрыл глаза за секунду до того, как коснулась земли макушка.
Этого прикосновения он уже не ощутил – тело словно исчезло. Он ещё лежал, глядел в дымное небо, слышал собственное дыхание, но уже не помнил, где у него руки, где ноги и что это вообще такое – ноги.
Собака доверчиво жалась к ногам, приподняв заднюю лапу, и тонко поскуливала. Всё её худое, с выпирающими рёбрами тело мелко дрожало, и ходил туда-сюда обрубок хвоста. Она была палевая, линяла клочьями. Смотрели из-под высокого лба тёмные влажные глаза, из распахнутой, беззубой наполовину пасти попахивало, слюна собиралась на седом подбородке и свисала клейкими струйками.
Радка протянула руку в грубой кожаной перчатке, коснулась собачьего лба.
– Не бойся, маленькая. Не бойся.
Позади всхлипнули, застонали, и Радка выпрямилась.
– О, что я слышу, смельчаки распустили нюни?
Собака вздрогнула, почуяв угрозу, заскулила выше.
– И не думай, – предупредила Радка, когда самый старший, или, по крайней мере, самый высокий, нашарил на земле камень и крепко стиснул. – Мне хватит одного мгновения, чтобы ты стал не только слеп, но и, скажем, глух. Или нем. Или покрылся язвами.
– Сучье лихо! – выругался этот же, и камень всё-таки полетел – не в неё, в сторону.
– Мы доберёмся до жрецов, – поклялся третий, тяжело дыша и запрокинув окровавленное лицо к небу. Губу он рассадил сам, когда рухнул на камни и принялся кататься в истерике. – И её сожгут.
– Сожгут-сожгут, – прогнусавил четвёртый. – Как деревяшка сгорит. Как щепка. Как солома. Орать будет, кожа слезет.
Им повезло – они попались ей на глаза только сейчас, а не в первые дни, как она удрала из дворца. Четыре идиота, прижавшие к земле несчастное животное и размозжившее ему лапу крупным серым камнем, с трудом поместившимся в ладонь старшего. Встреть их Радка в первый день – полегли бы все, не успев даже испугаться, и их раздутые тысячами болезней тела нашли бы через пару часов местные.
Но им повезло – она чувствовала, как лихо стекалось к пальцам, собиралось на кончиках. Если не смотреть на руку, казалось, что на каждый палец надели по металлическому кольцу и затянули, мешая крови течь, и что кожа уже надулась, налилась багровым и отчаянно зудела. На деле же рука в перчатке выглядела как самая обычная рука.
