Лихо не являло себя глазу, но желало излиться наружу. На прошлой неделе Радка заморила старую лошадь, на позапрошлой – огромный, в три человеческих туловища обхватом, дуб, за минуту поросший пузырями грибов и почерневший, и оно желало ещё, ещё и ещё. Того, что она сбрызнула на этих испорченных болванов, было недостаточно.
– Орать будет, – продолжал гнусавый, – вопить, пищать, звать мамочку, и вся будет в пузырях, и подохнет, подохнет, как собака, подохнет!
«Как собака», говорите? Радка наклонилась, почесала за обвисшим ухом, наполовину ободранным давно и грубо – видно, в драке.
– Подохнет, потому что лезть нечего было! За псину вступилась, дурная, и сама умрёт, как псина!
Радка опустила голову и тихо засмеялась. Чудила говорил, от такого смеха и у него мурашки по спине, и кажется, что она сейчас вытащит откуда-нибудь из-под рубахи нож и выпустит ему кишки, и не только ему, всем, до кого доберётся, а потом искупает их в тазу и развесит на бельевой верёвке, чтоб хорошенько просохли. А потом вместо бус носить будет. Видно, он не шутил – стало так тихо, что только собачье дыхание и можно было различить.
Эти дурни считали, она за собаку вступилась, чтобы что? Забрать домой, отмыть в тазу с мыльной водой, посадить охранять калитку? Приносить хрящики по вечерам, давать вылизывать горшок после какого-нибудь мясного рагу?
– Пошли вон, – сказала Радка, опускаясь на колени и устраивая руки на собачьей шее. – Или это же будет с вами. И со всеми, кому вы расскажете, что видели и кого встретили. Даю слово.
Горячие пальцы потонули в висящей клочками шерсти, коснулись тонких косточек, обтянутых кожей, и лихо вошло внутрь – жаром, ознобом, дремлющими в каждом живом теле болезнями. Исхудалое тело дрогнуло, затряслось, выпучились мокрые глаза, налился и потемнел выпавший из пасти язык.
– Прости, – прошептала Радка, перемещая ладонь ниже, под грудину, где заходилось маленькое быстрое сердце. – Прости, бедняжка. Сейчас всё кончится. Тише.
Лихо взяло эту жизнь быстро, одним глотком. Руки остыли, заныли запястья, пополз по всему телу знакомый холодок.
Когда остекленели обезумевшие глаза, Радка встала, отряхнула колени и сняла с шеи платок. Взмахнула им в воздухе, опуская на застывшее тело, подоткнула края. Тонкая золотистая нить по кромке платка не даст лиху растечься, пока Радка будет копать: лопата ждала здесь же, на пустыре, прислонённая к вялому юному клёну.
Зарево, полыхавшее несколько часов кряду над Нелиховьем, погасло. Небо заволакивало густым дымом, на губах оседал едкий запах гари. Чудила явится, значит, пропахший огнём и с руками в саже. И скажет, как всегда: «Хорошо горело, а?» И улыбнётся, мечтательно, как кретин, и проспит сутки.
Тогда она сделает, что должна.
