– Рада. О старых верованиях нельзя говорить… Я сам виноват. Я начал. По законам Ташш нельзя мешать кровь ни с чем. Её у нас только с маслом иногда размешивают, если надо использовать огонь… Чтобы лучше горело. Только так можно. Если кто услышит, как ты рассказываешь…
Он сглотнул и повернул голову. Рада смотрела на него, широко распахнув глаза, и он не смог закончить – только выпалить:
– Сама знаешь!
Она долго молчала, а потом вдруг пихнула его кулачком в плечо и сказала:
– Ну и дурак. Я же не курица пустоголовая – языком где-то молоть! Мне известно, что у вас тут наши горные поселения считают таким местечком, где одни бестолочи живут.
– Дело не в этом. Если смотреть в истоки, Рада, то отношения с вольными деревнями вызваны серьёзными догматическими расхождениями, а не тем, что кто-то кого-то считает бестолочью…
– Какими-какими расхождениями?
Король терпеливо вздохнул.
– У вас там лихо чтут, – пояснил. Голос у него, оказывается, и тогда уже обладал сокрушительным занудством. – А у нас с момента первого Договора лихо признано явлением недопустимым и подлежащим искоренению. Потому вопрос территориальной принадлежности Предгорья, или Северных долин, встал так остро в те годы…
– Адо.
– Что? А… – Он смутился и закатил глаза, чтобы скрыть, как заалели щёки от поскучневшего взгляда Рады. – Вообще-то, история – это очень интересно…
– Покажи, как делать камень тёплым, – попросила Рада, и Тиль, уже чувствуя, как чужое воспоминание размывается, утекает сквозь пальцы, понял: Его юное Величество помнётся, поворчит, но согласится. Достанет из-за пазухи ножик, сцедит с ивового ствола полные ладони смолы и покажет, как творится запрещённое глупое колдовство.
Только потому, что она попросила.
Воспоминание размылось, стало невнятной дремотной темнотой. Темнота покачивала Тиля, будто состояла из тысяч мягких речных волн, и сквозь дрёму то и дело просачивалось что-то – запах горелого, холодный предзимний воздух, ноющая ломота в костях, соль и ржавчина во рту – он что, прокусил губу? Тиль не понимал, где заканчивается его тело и начинается другое – гигантское, состоящее из осенней грязи, красной глины, спящих семян и кротовьих нор, из текучего жара и потаённой дрожи. Он не был больше собой, но и мальчишкой, сидящим задницей на промёрзшей земле под старой ивой, тоже не был. Темнота то накрывала его, кем бы он ни был сейчас, целиком, то отступала и высвечивала каменные коридоры, узорные рукава, пятна света на гобеленах.
