Может, Тиль просто по характеру дурной, а может, это он так напитался собственными же выдумками – отравленный суп, деревянный черпак, вот его облизывает Величество, вот выпучивает глаза, вот черпак падает в траву… – но докучливого парнишку-свистуна он отпихнул локтем. Добавить бы ногой под коленки – и самое то, чего он лезет!
Парнишка отскочил – не почуяв неладное, нет, а дразнясь, и сказал:
– Ну?
Вот такие «ну» Тиль терпеть не мог. У мамки «ну» было другое – «ну и что ты мне скажешь, окаянный?», «ну», сулящее по шее. У Гратки «ну» было робкое, как свист утренней птички: «ну, я не знаю». Если бы Величество сказал «ну», оно вышло бы пресным, как сухое печенье, которое без кряхтенья не переломишь, и значило бы: «ну, и кто ты такой, чтобы тут рядом со мной стоять?»
А у этого – у этого «ну» спрашивало: «что, испугался?»
Да прям!
Трава влажно скрипнула под сапогом, и Тиль уже почти ухватил край грязной рубахи, и тут воздух словно ударом рассекло:
– Не трогай его!
Ладонь упёрлась в землю. Парнишка переместился как-то легко, одним движением и пожал плечами, пробегаясь пальцами по своим свистулькам.
– А было бы смешно.
– Не было бы! – Она приближалась от кромки леса, взрезая воздух стремительными шагами. Деревенское, видавшее виды платье из тех, какие удобно затыкать за пояс, мужские крупные сапоги, исполненное гнева лицо. Она с размаху толкнула парнишку в грудь открытой ладонью и вдруг понизила голос: – Ты хоть знаешь, кто это?!
– Королевская кровь, – улыбнулся он мечтательно. – Я и говорю – было бы смешно.
Она шагнула ближе, и они застыли – гнев и улыбка, занесённая ладонь и открытая грудь, и тут раздался всплеск.
Покачиваясь, Величество стоял над котелком – серый, будто пустой, и рот приоткрыт, как у умирающей рыбины, – стоял и смотрел на них.
Тогда-то Тиль её и вспомнил. Сначала на спине разгорелся зуд – полосками крест-накрест, где давно всё зажило, но приятный вечерок в компании напевающего похабщину палача Тиль не забыл, и следом за этим воспоминанием пришло другое – темнота спальни, дрожащий огонёк свечи, «сними-ка рубашку».
Убрать с неё дорожную грязь, снять платье, надеть мужские штаны, спрятать волосы под кепку, нарисовать на подрумяненном гневом лице любопытство – и вот она, его ночная гостья.
– Адо, – сказала она, и гнев стёк с неё, как вода в траву, и она шагнула к нему, замерла, отступила – нерешительно и торопливо, затем вдруг сцапала парнишку за руку и шепнула: – Идём. Быстрее.
– Ну нет, – засмеялся тот, выпутываясь ловко, как капризный кот. – Нет, нет, мне теперь ужасно интересно. Он к тому же потушил мой огонь, и я хочу, между прочим, посмотреть ему в глаза. Это не так-то просто – это не свечой тебе занавеску поджечь, это
Да он точно не в себе. Те, кто «в себе», так не улыбаются. Были бы тут цветы – скукожились бы и завяли. Были бы тут, например, кротовьи норы – опустели бы немедленно.
Тиль, повинуясь неизвестно чему, шагнул вперёд, загораживая дорогу Величеству и неловко придерживая его за рукав.
Не то чтобы он собрался его, конечно, защищать.
Не то чтобы он вообще понимал, зачем это делает, но взгляд этого сумасшедшего упирался теперь Тилю в лоб, и вдруг показалось –
– Отойди, – тихо сказал Величество.
– Не-а, – сглотнул Тиль. – Заткнись. Не надо тебе туда. Я понятия не имею, кто этот тип, но…
Он, этот тип, засмеялся и сказал:
– Да я и сам не знаю.
– Это Лихту, – сказала девчонка, пришедшая из леса, и поджала подрагивающие губы. – Не трогай его, Адо. И ты, второй, тоже. Это Лихту. Ходячее лихо. Если он вас коснётся, вы умрёте.
Этот мальчишка, Дар этот проклятый, спросил недавно: «А почему это ты, Величество, постоянно шляешься один? Да ещё в этих шмотках, неузнанным. Стыдно людям в глаза смотреть, а?»
Тиль ухмылялся, и веснушчатое, некрасивое его лицо выражало одно: откровенную, не прикрытую ничем издёвку. Он, впрочем, был довольно красив – для деревенского мальчишки. И в чёрном одеянии магов выглядел вполне прилично, и в те редкие секунды, когда застывал и переставал корчить лицо, когда замолкал вдруг, запустив узкую ладонь в гриву лошади, когда принюхивался к ветру, принёсшему запах мокрой травы, – в такие секунды казался кем-то другим. Тем, кто и вовсе не способен к насмешке. Кто создан для того, чтобы смотреть на солнце, прищурив глаза, и видеть не слепящую белизну в рваном кружевном ореоле, а что-то ещё.
Временами, когда он открывал рот, Адлар замирал внутренне, как заметившая змею лошадь, и сердце падало:
Если потеряешь кровь – тебя спасут умелые лекари. Дерево залатает сердобольный лесник.
А если уйдёт
