Тиль спросил: «Почему ты шляешься один?» – и тогда Адлар испытал злость не на очередной глупый вопрос, не на насмешливый тон, не на мерзкую ухмылку, хотя искушение оставить след ладони на его щеке и было велико; нет, он разозлился по иной причине – потому что Дар, Тиль, Этиль, спрашивал, отлично зная ответ, и в таком случае ничем, кроме изощрённого удара, его вопрос быть не мог.
Впервые Адлар ушёл из дворца один, пригвоздив стражу к месту резким коротким приказом, в свои четырнадцать. И тогда Родхен, сняв форменные одеяния, нацепив дорожный плащ и оставив вместо маленького оружейного склада при себе лишь один кинжал, шёл за ним следом и делал вид, что они не знакомы. Прогнать его Адлар не сумел. Так они и брели – стены дворца, первые узкие улицы, крепкие каменные дома, рынок с тысячей кружащих голову запахов, южный квартал с гуляющими прямо по дорогам курами и гусями, жёлтое полотно полей, виднеющаяся вдалеке кромка леса. Пешком до ближайшей деревни было три часа, и когда Адлар упал на стул в первой попавшейся таверне с перекошенной, словно сдвинутой набекрень ветром крышей, а перед ним появилась кружка с пышной пенной шапкой, Родхен сел напротив и сказал: «Я сопровождал вашего отца, когда ему взбредало в голову побродить. Буду сопровождать и вас». А затем махнул рукой, чтобы и ему принесли пива, и отсел за дальний стол.
Родхен не имел обыкновения выкладывать на стол сердечные карты – говорить начистоту и по душам, пускать на немолодое, огрубевшее от солнца и ветра лицо сентиментальные гримасы, но он как никто другой понимал, пожалуй, чем живёт сердце Адлара. И хранил эту тайну.
Сохранит ли тайну Тиль, сомневаться не приходилось: нет, нет. Он прокричит её всему миру, как только выведает. Вывесит, как вывешивают в отдалённых деревнях по старому обычаю на бельевые верёвки грязное бельё того, кто поступил не преступно, но скверно: взял чужую женщину, которая была не прочь, солгал о том, о чём не лгут. Тиль поступит так же, и ветер будет колыхать это тряпьё, пока все вдоволь не налюбуются.
За это, пожалуй, Адлар ненавидел его с первого дня. Из-за этого – боялся.
Его, конечно, учили, что это неизбежно. Чёрная лента – всего лишь кусочек крепко напитанной магией качественной ткани, которая не износится раньше, чем тот, кто её носит, исполнит своё предназначение. Настоящая магия не в этой ленточке, к которой носящие питают концентрированную острую ненависть, а в той связи, что возникает между ними и теми, кто носил ленту до них. Пока вы не станете знакомы настолько, что сможете угадывать мысли и движения друг друга, земля королевства не обманется, кто есть кто, и не примет жертву.
Поэтому, смотря чужие сны, просыпаясь до рассвета от щемящего незнакомого чувства где-то под рёбрами и глядя в потолок, светлеющий с каждым часом всё больше, Адлар думал: это, в конце концов, ненадолго. И когда его сны приходили к мальчишке, и тот преподносил это со смешками, как будто это всё отвратительная шутка, Адлар думал, ненадолго. И когда движения его стали отдаваться покалыванием в кончиках пальцев, жаром в коленях и ноющими холодными мышцами, думал:
Нет ничего выдающегося, требующего усилий на грани возможных, в том, чтобы терпеть того, кто прикован к тебе ненадолго. Но даже сейчас, стоя напротив смешливого, улыбающегося, пышущего гнилым ядовитым жаром человека, ощущая разливающуюся по нутру тошноту, Адлар думал: «Молчи. Не смотри на меня. Не спрашивай. Просто помолчи, просто не открывай рот, не вмешивайся в то, чего не понимаешь. И не пытайся понять». Эти двое – Тиль и безумец – волновали его одинаково. Один угрожал землям, королевству, стоял с зажжённой спичкой посреди сухого поля, а другой всё норовил высмотреть в сердце Адлара то, про что он и сам старался забыть.
Насколько ему на самом деле страшно. Постоянно, ежесекундно, с того самого мгновения, как увидел бескровное лицо матери и надел на лоб холодную полоску благородного металла.
– Что ты говоришь? Это, вообще, что значит – «ходячее лихо»? Это как в детских сказочках? Я тебя, кстати, помню, ты девчонка с тазом… Рада, верно? Или Радка? У меня, между прочим, прабабку так звали – Радка Кочерга! Без кочерги из дома не выходила, полдеревни ею отлупасила… Та ещё злыдня была! Вот про таких и говорят, что пошутили ветры, когда имя нашёптывали.
А Тиль всё болтал и болтал, застыв перед Адларом, как каменная глыба, болтливая глыба, и не слышал никаких «отойди» и «я приказываю», и оставалось одно только – использовать силу.
