– А твоё взяло и пришло, да? Вот так, ни с того ни с сего?! Да тебе если жизнь не мила и ты о первого встречного убиться хочешь, так давай проще сделаем – я тебе сам морду так набью, что пощады запросишь и мигом жизнь чудом великим покажется!
Адлар улыбнулся, всё-таки сумел перехватить его запястье и огладить большим пальцем чёрную ленту.
Лента вмиг расплелась и упала наземь, едва слышно потрескивая.
– Потом верни, – негромко напомнил Адлар.
– Дурак! – выкрикнула Радка, заслоняя спиной лихого божка. – Не смей его трогать, это не шутка тебе!
Не шутка. Это он знал.
Как знал и то, что ему не обязательно касаться Лихту, чтобы вступить с ним в схватку.
Лихту засмеялся, запрокинув голову, и смех его напоминал отдалённый рокот голодного пожара.
Если Тиль чего и ожидал от битвы короля, с ума сойти, с настоящим богом – то явно не того, что они мгновение будут смотреть друг другу в глаза, а потом король упадёт, раскинув руки, а несуразная его дурная башка стукнется о землю. Да кто вообще падает, раскинув руки, да так же только в пропасть сигать? Ничего с толком не может.
Лихо было невидимо глазу. Если бы какой-нибудь злобный уродец захотел подлить соседу ядовитую травяную настойку, и она оказалась бы так же прозрачна и сладка, как вода из колодца – это было бы то же самое, как подменять лихом душистый лесной воздух. Ладно, положим, пахло-то здесь не душисто, а душно – недавним пожарищем, но, значит, и лихо пахло в эту минуту как пожарище, и так же стелилось по земле тонкой дымкой, и его так же втягивал тонким, подёргивающимся самым кончиком носом – сам-то Величество, интересно, знал за собой эту особенность?
Глаз не увидел ничего, но Тиль знал: это не воздуха сейчас глотнул Величество, прежде чем упасть.
И это не воздух теснил сейчас его грудь, как собственную.
Тиль поднял руку, тронул грудную клетку, кашлянул на пробу, пока ноги шагали вперёд и роняли его рядом с Величеством.
Его руку перехватила девица. Вокруг запястья у Тиля сомкнулась тёплая грубая кожа. Да за такие изделия и подмастерье бы выдрали и взашей прогнали, как же она это носит?!
– Только не тронь, – предостерегла она. – Он его напоил… Напоил лихом. Тронешь – и сам напьёшься. Не надо.
– Ой, да ладно, – огрызнулся Тиль, – я всё равно умру через пару деньков, так что проблемой больше, проблемой меньше…
Он не думал об этом напрямую ещё ни разу, только так, сквозь мысленные шуточки, когда ехал, наглаживая коня между ушами, и сочинял приветственную речь для Ташш. «Здравствуй, знаешь, я так люблю всё портить, что испортил даже принесение великой жертвы тебе. Надеюсь, ты не в обиде». Если бы богиням дарили цветы, или там, в том мире, вообще были бы цветы, он бы вручил ей букетик. На мамку, когда она злилась, всегда действовало.
– Не умрёшь, – сказала Радка, и сама-то не постеснялась стянуть перчатку и ладонь положить королю на щеку. – Через пару деньков Адо уже не будет. Никто тебя не заставит. Празднуй.
«Ты не очень-то знаешь обстоятельства», – хотел сказать он, но вместо этого обернулся, стащил рубашку через голову, обмотал ею кулак – небрежно, несколькими витками – и, размахнувшись, саданул этому божку в челюсть. Лихту хохотнул снова и потёр место удара.
– Исправь всё. – Тиль приблизился, занося руку снова. – Исправь всё немедленно, гнили ты кусок!
– Тю, – закатил глаза мерзавец. – Невежливо-то как. Так разве просят?
Мамка-то считала, Тиль чуть что, так в драку кидается, но это все мамки такие – разок случится, и начинается: «да ты вечно», «да тебя хлебом не корми, дай только…». Тиль вообще-то драться не очень-то любил, и сейчас, хоть руки и чесались, а орать хотелось до потери голоса, только стиснул зубы и, отшвырнув обмотку с кулака, поёжившись от порыва прохладного ветра, прошипел:
– Пожалуйста.
– Повтори-ка?
Да что ты за сволочь.
–
Божок улыбнулся, но как-то криво и не очень весело, и развёл руками.
– Уже лучше, но, дружочек, я не могу. Кто-то, понимаешь ли, призван создавать, и я имею в виду мою сестричку. А кто-то только портить и умеет, и это вот я. Могу тебе простудку подкинуть, могу – прыщи на заднице, могу деревню спалить, а чтоб из пепла собрать всё, как было, – это нет, хоть узлом я завяжусь, но не смогу.
– Тогда зачем ты его трогал?! – закричала девчонка, и от крика её заложило уши.
Не от громкости, не так уж она голосила, а как стынет в жилах кровь от крика мамки, которая младенца мёртвого на руки возьмёт. Тиль слышал, бывало у них такое. Или как от стона утробного коровы, которая умудрится ногу сломать, так и здесь.
– Зачем ты, осёл проклятый, с ним это сделал?!
– Кто руки в костёр суёт, тот без кожи остаётся, – пожал плечами божок. – Что ж тут поделаешь? Законы чудные королевству своему выдумал, чтоб дурни на рожон не лезли, а сам куда – да туда же.
– Я тебя убью сейчас, – не выдержал Тиль. – Ты, погань!
