Жертва короля полностью

– Ладно, – сказал Родхен устало, и в этом «ладно» Тиль узнал другое, почти забытое давным-давно. «Ладно, Тилюшка, – говорил отец и подкидывал его в воздух, – ладно тебе голосить, пощади соседей». Родхен помолчал немного и сказал: – Знаю я, где эта девочка. Не надо никого на уши поднимать.

– Тогда поехали! – вскочил Тиль. – У меня конь есть, вы своего берите, и…

– Сегодня эту девочку казнят, – перебил Родхен. – На закате.

Солнце ещё не уходило за горизонт, но час, может, полтора – и свет из тёплого станет холодным, запахнет вечером, и тогда они точно не успеют. Ничего не успеют. Тиль захлопнул рот, но тут же заговорил снова торопливо и от нетерпения схватил Родхена за рукав:

– Так скажи им, что Величество её помиловал, ты же начальник его стражи, тебе поверят!

– Мальчик, – медленно уронил Родхен, не пытаясь освободить руку. – Ты, видно, понятия не имеешь, как жизнь устроена. Осуждённых в День Милости не милуют, даже явись на место казни Его Величество при всех регалиях. Таков порядок.

– Ладно! – зло выпалил Тиль. – Тогда давай её украдём! Сколько у тебя воинов?

Родхен долго молчал, теряя драгоценные секунды. Тиль устал смотреть на него, чувствуя, что сейчас сорвётся, наговорит лишнего, а делу это никак не поможет, и поднял голову выше.

Моргнул.

Над горизонтом вился дым.

– А ты упорный, – сказал вдруг Родхен. – Не думал, что тебе так его жизнь дорога.

– Терпеть его не могу, – честно сказал Тиль. – Только это ничего не меняет. Пусть… живёт, собака проклятая. Ты поможешь или нет?

Младенец на руках стражника вдруг поднял рёв, и Родхен скривился, словно сожрал целиком лимон, и коротко ответил:

– Да.

– Я умираю, – сказал он и как-то совсем по-детски уточнил: – Умираю?

– Да, – подтвердила она. – Не бойся. Это происходит со всеми. Рано или поздно.

– Мне будет больно?

Он повернул голову, но привычной картинки не увидел. Кубиков не было, да и девочки, кажется, нигде не было. Комната была тёмная и пустая, стены уходили вверх и терялись в темноте. Из широких щелей в каменном полу пробивалась трава. Прямо перед носом у Адо рос одуванчик – набухшая головка с жёлтой верхушкой, толстый стебелёк с короткими белёсыми ворсинками.

Лба коснулась ладонь.

Секунду назад девочки точно не было, а теперь она сидела у его головы – или не она, или какая-то женщина, или девушка, или… Детское лицо то и дело менялось. То его взрезали глубокие морщины, то выступал на молодеющих щеках нежный румянец, то светлые глаза оказывались совсем детскими.

– Даже если ты заслужил это – нет. Тебе не будет больно.

– Почему… Почему ты меняешься?

– Потому что ты умираешь. – Теперь на него смотрела красивая светловолосая женщина, и в правильном аккуратном её лице не было ни капли сочувствия. – Когда смерть проходит через твои глаза, ты видишь вещи такими, какие они есть. Умирающие честнее всех других.

– Один мудрец, – пересохший язык мешал говорить, но Адо старался, – один мудрец в одной сказке, умирая, сказал: «Теперь я вижу!» У его постели собрались все его родственники и ученики, и все они вскричали: «Что ты видишь?» А мудрец засмеялся и сказал: «Пока ваши глаза не увидят, ваши умы не поймут», – после чего умер.