– На самом деле он сказал вовсе не это, – холодно улыбнулась женщина. Ладонь её тихо гладила его по волосам. – Он сказал: «Идите вы лихой тропой, дармоеды. Всю кровь мою выпили, ничего вам не скажу, мучайтесь до конца своих дней». У него был тяжёлый характер.
Она замолчала, и Адо услышал, как где-то капает вода. Одуванчик медленно наливался желтизной, один за другим выпуская мелкие лепестки. Он мог бы спросить, что это за место, но стоило вопросу прозвучать в мыслях, как ответ пришёл, словно его шепнули на ухо.
Адо тихо засмеялся и не почувствовал, как вздымается грудь.
– Я, значит, хотел бы видеть место прощания именно таким? Не как спальня в моём дворце, не как… Спальня матери. А камень, трава и темнота?
– То, что ты готов себе позволить, – сказала женщина, и смеяться расхотелось.
Он теперь знал, кто она. Эта мысль уже упала в него, как крупинка сахара в вино на жаровне, но ещё не растворилась, и он не хотел, чтобы это произошло. Тогда ведь окажется, что каждая минута его жизни, каждая молитва, каждое мгновение, которое он проводил перед статуями богини, всё это было зря.
Каждая казнь во имя её, каждый приговор, каждое произнесённое «по завету Ташш мы должны»…
Ладонь исчезла, и Адо понял, что теперь чувствует своё тело.
Оно всё болело.
– Наказываешь меня, – выдохнул он, прикрыв глаза.
– Ты делаешь это сам.
– Ты уже умерла? Ты, та ты, та девочка…
– Ещё нет.
– Ты не принесла кубики?
– Хочешь сыграть?
– Не уходи, – вместо ответа попросил он, и стены вдруг стали уже и ближе. Одуванчик набух белыми пушинками и взорвался, запуская их к потолку. Адо понял, что плачет, и повторил сквозь зубы, ненавидя себя за каждый звук, срывающийся с губ: – Пожалуйста. Не уходи.
Сначала ничего не менялось – камень, трава, кружащиеся пушинки, тьма, – а потом ладонь вернулась и невесомо вытерла слёзы.
<p>13</p><p>Тиль</p>– То есть, – аккуратно уточнил один из стражников, – мы просто пойдём и возьмём тюрьму штурмом?
– Да, – сказал Родхен. – Я уже три раза это сказал, ты оглох, Матхен? Пойдёшь редьку на рынке продавать, раз к службе не годишься.
Матхен, коренастый тип невысокого роста, густо зарделся и опустил голову.
Они стояли в ряд перед Родхеном, двадцать человек, разбившиеся по парам, сосредоточенные дурачки. Матхен единственный задал вопрос, остальные же чуть ли не на месте подпрыгивали от предвкушения штурма. Им, казалось, всё равно было, что штурмовать: тюрьму, винный погреб, баню с девицами. Тиль никак не мог понять, как вообще умудрялся считать прежде, что они – опытные суровые воины. И как это Величество, интересно, их терпел? Или Родхен выдрессировал их при короле не открывать рот?
– И повторяю ещё раз, – возвысил голос Родхен, – это не штурм. Если мы дойдём до штурма, это будет значить, что нас всех надо взашей гнать. Это ясно?
Под суровым взглядом все они вытянулись и замерли, таращась в стенку простенькой тёплой казармы.
