Сомин решительно повернулась спиной к роялю и отошла в противоположный конец комнаты. В расположении книг на полках не было ни логики, ни смысла. Но она могла уверенно сказать, что большинство из них читали, и не раз.
Она с улыбкой покачала головой, вспомнив, как Чуну говорил, что хранит эти книги просто для галочки. Ее мать всегда говорила, что зачитанная книга – это любимая книга. И когда Сомин вытащила несколько штук наугад, то обнаружила, что большинство из них были потрепанными и изношенными. А у некоторых она даже нашла записи на полях. Небольшие заметки, сделанные Чуну. Где-то он размышлял о персонажах. Где-то адресовал кому-то послания – но кому, Сомин могла только гадать.
«
«
Она поставила экземпляр «Доводов рассудка» [31] обратно на полку и попыталась вытащить следующую книгу, но та не поддавалась. Стиснув зубы, Сомин дернула снова. С щелчком книга выдвинулась из полки, но не до конца; вместо этого шкаф откинулся на петле, как дверь.
Сомин чуть не рассмеялась. Конечно, у Чуну должна была быть потайная комната. Вероятно, там он хранит свои горы денег, на которых периодически восседает. Но, когда Сомин открыла потайную дверь, она была потрясена увиденным.
Вместо гладкого стального сейфа она обнаружила комнату, заполненную картинами и скульптурами. На столах, выстроившихся вдоль стен, стояла изящная керамика. Стопками лежали холсты. Середину комнаты усеивали пятна краски. Сомин была поражена – она-то видела, как Чуну ратовал за чистоту в своем доме. Но здесь царил хаос. Здесь царили цвета. Здесь царила красота. Сомин с удивлением разглядывала великолепные картины. Зачем Чуну держать их здесь? Почему бы гордо не выставить их напоказ? Это же явно его работы.
Как мог человек, любивший хвастаться всеми своими достижениями, скрывать такой очевидный талант?
Сомин подошла к керамической вазе. Гладкая и изящная, она была украшена птицами и цветами, выведенными синей глазурью. На другой был изображен хищный тигр. И еще на одной Сомин увидела лисицу. Вероятно, на этот рисунок Чуну вдохновила его новая соседка.
Сомин повернулась к законченным картинам, небольшой стопкой прислоненным к стене. Они выглядели так, словно их рисовали в стилях разных веков. Некоторые были написаны размашистой акварелью. Некоторые – жирным слоем акрила и масла. Одна из них выглядела не хуже, чем какая-нибудь из картин Пикассо. Это была единственная абстрактная работа во всей стопке. Возможно, Чуну в тот момент захотелось поэкспериментировать?
На другую кучу работ был наброшен брезент. Когда Сомин сдернула его, в воздух взлетело столько пыли, будто стопку не трогали годами.
Картины были выполнены в приглушенных золотых, красных и землистых тонах, как на древних корейских картинах, которые Сомин видела в музеях. Это всё были портреты. Три разные девушки разного возраста. Мужчина, которому могло быть сколько угодно лет – от шестнадцати до двадцати с небольшим (Сомин всегда с трудом определяла возраст людей на старых картинах). Женщина, достаточно взрослая, чтобы быть матерью Сомин. Было в ее глазах что-то такое, что Чуну смог уловить и изобразить. Какая-то искра, как будто ее душа действительно жила внутри этой картины. Как будто она любила человека, который написал ее портрет. А потом Сомин нашла последнюю картину, если это можно так назвать. В основном это было буйство цветов – черных, красных и коричневых, – разбросанных по холсту, как будто кто-то разлил целые банки краски. Но там, посередине, проглядывался глаз, карий и дерзкий, смотревший так пристально, что Сомин казалось, будто он вот-вот оживет. Она почувствовала, как на загривке выступили капельки пота, словно за ней кто-то следил. На этом холсте явно когда-то был чей-то портрет, и Чуну решил закрасить его, но не выбрасывать…
Внезапно Сомин почувствовала, что вторглась туда, куда не следовало. В этих картинах крылось нечто очень личное. Нечто, что она не имела права видеть без разрешения. Поэтому она отступила назад и, в последний раз бросив быстрый взгляд внутрь, закрыла дверь.
Поездка обратно в Сеул была унылой.
